• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

Письма от Юры Малышкина (Пончика)

Юра Малышкин (Пончик) жил в соседнем подъезде и был самым близким другом Эвальда. Третьим в их компании был Володя Иллеш. Универсальность и многообразие талантов Юры отмечались всеми, кто его знал. И если с Володей Иллешем (он упоминается в письмах Малышкина) Юра занимался геологией и естественными науками, то с Эвальдом больше рассуждал о книгах, музыке, смысле жизни.

Из дневника Юры Малышкина:

4.IX.41 г. «Эвальд счастлив: он поступил в ИФЛИ [Институт философии, литературы, искусства] и с восхищением «глотает» Платона и Аристотеля. Вовка Иллеш кинулся в школу военных переводчиков, скоро ему дадут форму. А я сижу и жду «особого распоряжения». Да будет ли оно когда-нибудь?» 

Эвальд Ильенков:

– Сначала были мультфильмы, потом музыка. Фильмы Диснея произвели на нас ошеломляющее впечатление, и мы решили создавать подобные же ленты сами. Но как? Мы разрезали обычные листы писчей бумаги на полосы нужной ширины, склеивали их и рисовали тысячи рисунков, то есть шли по обычному пути мультипликаторов. Рисунки иногда раскрашивали, иногда оставляли только контуры. Ленты промасливали – и кинопленка готова.

Из различных деталей собрали кинопроектор и начали демонстрацию фильмов. Это событие обычно происходило на одной из площадок крайнего подъезда нашего дома. Подъезд этот был глухим и, видимо, лишним. Здесь никто не ходил, и вся лестница была в распоряжении ребят.

… Мы с Юрой мечтали стать художниками... 

Владимир Иллеш:

– Он был талантлив. За что бы ни брался, у него все получалось. Кем он мог стать? Ученым? Писателем? Может быть, художником? Гадать трудно. Одно знаю: дружба с ним была праздником нашего детства. Он постоянно стремился как можно больше узнать, овладеть каким-то новым делом. Он неплохо играл на пианино, но это я обнаружил случайно. Дома у него инструмента не было.

Однажды я пришел домой и, пока раздевался в коридоре, слышал в комнате немецкую речь. Оказывается, Пончик (так мы звали Юру в детстве), дожидаясь меня, беседовал с моей мамой по-немецки. У нас в доме был принят немецкий язык наряду с русским и венгерским. Но Пончик... Когда и где он научился так хорошо говорить, мне это неведомо. А ведь я знал точно, что на частного учителя у его мамы денег не было... 

Из дневника Юры:

3.IV.42 г.«Ура! Ура! Ура!.. Пришло письмо от Эвальда из Ашхабада. Он там вместе с институтом. Он выехал 1 ноября, то есть всего лишь на 6 дней позже меня. Пережил, как и я, голод и холод. Сейчас подтягивает живот и учится. Летом думает попасть в Москву. Но главное, он прислал Вовкин адрес: «Действующая армия, полевая почта 1536, штаб, разведотдел, техник-интендант В. Иллеш». Бродяга уже на фронте! Теперь надо написать им письма. Эх, как хорошо сегодня на душе. Вот радость!.. Ура-а! Все мои товарищи «в сборе». 

Из дневника Юры Малышкина: «31.VIII.41 г. Консерватория. Яков Флиер. В программе – Шопен, Лист. Мы с Эвальдом сидим на концерте».
Из воспоминаний Эвальда Ильенкова: «Когда у нас были хоть какие-то деньги, мы их тратили на билеты в консерваторию или в Большой театр... В музыке мы открывали огромный мир чувств, человеческих дерзаний, страданий, восхождения к истине и добру. Музыка будила в нас стремление проявить как-то себя, выявить свои возможности. Меня увлекал мир человеческой мысли, сознания; Пончик видел свою задачу в том, чтобы принести непосредственную практическую пользу людям; познание природы во имя благосостояния человека – так примерно можно назвать его позицию. Помню, как у нас разгорелся ожесточенный спор, в котором я отстаивал значение философии и, в частности, указывал на роль древнегреческого философа-материалиста Гераклита в истории человечества, а Пончик и Володя Иллеш в пылу полемики утверждали, что вся философия – ничто по сравнению с аммонитами, вымершими морскими животными, чьи окаменевшие остатки геологи обнаружили в отложениях юрского периода...
Дружбой с Пончиком дорожили все, ценили ее высоко, видели в нем замечательные человеческие и творческие качества, и как-то само собой разумелось, что у Пончика – славное будущее...  »

Письмо Малышкина Эвальду (без даты, вероятно 1942 год):

«Здравствуй, Вальдуха!

Получил твое письмо. Наверное, и ты получил уже мое первое. О Богрике (возможно, о Севе Багрицком, погибшем на фронте) я узнал от твоего отца – он прислал мне на днях открытку с твоим адресом. Относительно лета; пожалуй, я не буду поступать в МГУ, если даже это было бы возможно (Юра был на год младше Эвальда, поэтому в эвакуации закончил школу). Честно говоря, сейчас не до геологии. Меня возможно переведут скоро из парашют. в мотопехоту (мотоциклисты) или автоматчики, т.к. наша группа до сих пор не занимается. Тогда будет легче попасть на фронт, а у меня сейчас те же мысли, какие были у тебя 16 октября (помнишь партиз. отряд), так что как видишь камешки пускай подождут до конца войны. Хватит сидеть в этом Самарканде и тратить себя на пустяки. Этой тошной жизнью я сыт по горло.

Что ты так мало пишешь о Вовке? Неужели он только и написал о кобыле? Напиши, на каком он фронте, куда уехал из Москвы, вообще поподробней, а то от него придет ответ дней через 40. А знаешь, любопытство разбирает. Кстати сколько времени идет до него письмо. Мы с тобой рядом, а последнее письмо перло 15 дней!

Ну в общем отвечай поскорей, да и так пиши, как что новенькое будет. С геологией значит подождем, а впрочем… нет не надо. После войны веселей будет учиться, коль живы будем. А мы не ницшеанцы, а должны быть оптимисты, как Лепан. Последний написал мне трагическое письмо и предложение мира. Он настоял на своем и учится в школе фельдш. Уже ответил ему.

Привет, Пончик».

Письмо от 7/VII – 42 г.

«Здорово, Вальдуха!

Наконец, ты снова заговорил. Я уже начал гадать, куда ты провалился. Думал ты на сель.хоз. работах, ан нет, оказывается, домой парень собрался. Представляю твою обиду, когда не удалось вырваться из Ашхабада. Ну ничего, я уверен, что ты недолго там будешь, ты ведь 1924 года.

У меня пока никаких успехов в отношении дальних дорог. Школа переводчиков ответила отказом. Минометные курсы, которые я кончил в академии, почти ничего не принесли (мой год непризывной). Быть может, скоро аттестуют нас как ст. сержантов или мл. лейт., но едва ли; больно бестолковый здесь народ, неразбериха сплошная. Теперь меня забрали на всевобуч, командиром, обучать разных почтенных отцов семейств, муштровать их, хотя они почти все в 2 – 3 раза старше меня. Представляешь картинку! Но это меня не удручает, все-таки у дела. Академия дала нам громовые (?) справки, мы напоследок стреляли из минометов, все было хорошо, все «что-то делали», а теперь… опять старая скука.

Однако я не теряю надежды попасть в армию, бью в разные точки, может где-нибудь и получится. Вспомни прошлую весну, или даже лето, когда я поступал в экстернат, какими противоположными теперешним были желания.

Твой старик Бутковский еще счастливец перед нами, я совсем одичал по отношению к музыке. Как то раз водил я караул на охрану выставки трофеев в городской парк. Там впервые в Самарканде (!) выступал симфонический оркестр. И что же я увидел: человек пятнадцать ремесленников музыки. Они уродовали Чайковского. Я ушел опять охранять немецкие пистолеты. Целый год не слышал ничего «настоящего».

От Вовки я получил два письма. Почти ничего не пишет о себе. Не советует мне быть переводчиком. И самое главное печальная новость, которую ты быть может знаешь. Под Москвой убиты Марк Левин и Кацуля (из твоего класса), Левка Евстюгов тяжело ранен. Кто теперь будет истязать нас губной гребенкой?

Ты писал, что в Ашхабаде Ленка Арского. Что слышно о самом Шурике Арском – парне пролетарском? Коли знаешь, напиши.

Как тебе нравится здешняя температурка? В Самарканде говорят «тепло», то есть днем на солнце 50-60-70. Пока ничего переношу. Живу на подножном корму – вишне и урюке, но к сожалению скоро конец этим благам. У вас наверное еще паршивее климат – Кара Кумы. В общем все говорит за то, что надо стараться удрать из этой сковородки. Да и нехорошо себя как то чувствуешь, что удрал из Москвы. Старайся, старайся и старайся променять «прекрасную столицу солнечного Туркменистана» на что-нибудь другое, получше, а я навострю лыжи из «экзотического сказочного Самарканда».

Ну азиат пока! Желаю, чтобы скоро снова стали европейцами. Пиши почаще, как дела. Привет, Пончик»

Декабрь 1942 г.

«Здорово Вальдуха!

Наконец получил твое письмо по адресу истинному. Теперь письма будут лучше идти. Ты все пытаешься доказать преимущество твоей водопроводной трубы  над моим трактором, в стиле спора аммонитов с твоими Гераклитами. Скажу – и то, и другое одинаково весело. Каким-то чутьем я предугадывал, что слова «бог войны» обязательно проскочат в твоем письме; совсем по-вагнеровски. О твоей специальности я имею некоторое представление, 2 месяца перед училищем я все-таки учился в артакадемии и честно признаюсь, что тоже хотел быть «пушкарем», но потом решил соригинальничать. Я сам знаю, что ваши угломеры и разные поправки и коэффициенты серьезная вещь, но и у нас тоже не хер собачий, за день на голову нагрузка порядочная. И все-таки «боги войны» будут мне весной… служить приданными или поддерживающими средствами…Ну хватит смеху. Живу по-старому, под теплым декабрьским солнцем. Хожу раздетым не ощущая днем холода, правда утром и вечером зубы немного стучат. Жду того времени, когда зацветет урюк и мы оба будем писать друг другу письма на полевую почту. Может и встретимся, чем черт не шутит, когда бог спит, как говорил Шишкин… От Вовки получил короткую, сверхкороткую открытку, в которой он ровно ничего не написал. Лепан (?) прислал торжественное письмо, в котором он пишет, что благодаря дяде (который является теперь зам. команд. Зап. Фронта) он получил особое направление в гвардии арт. училище в Москву и вероятно уже выехал вместе с матерью. Быть может и наврал опять. Обратный адрес он дал уже московский, такая самоуверенность… Так что твоя профессия – лепецкая. Ибодун – в пехоте, Федька кажется еще штатский. Вот и все из внешнего мира.

Я теперь иногда бываю дома у матери (когда в гарнизонный наряд хожу). Она живет трудновато, поступила донором, что несколько улучшило материальную сторону. Все надеется вернуться скоро в Москву. Может быть это удастся, это было бы лучше. Ну привет артиллерист; полсрока я уже проучился, «один кубарь заработал». Весной нам будет перемена обстановки.

Пиши чаще бродяга, а то чего доброго еще попадем к валькириям.

Жму руку, Пончик»

7/V (вероятно, 1944 год)

Здравствуй дорогой Вальдек

Все жду я от тебя, подлеца, писем, а их нет, уж не вздумал ли ты обидеться, но учти, что не всегда есть возможность или настроение, что почти одно и то же, написать. Принесли от тебя письмо за 21/IV. Наши с тобою (нрзб) весьма созвучны, поэтому не приходится говорить мне о том, что и я не хотел бы быть в будущем тем же, но моя уверенность в этом значительно меньше твоей. Эти дни здесь очень сильные бои, самолетов больше, чем в дни (нрзб) в Москве. Произвел на меня большое впечатление такой случай. Четыре наших штурмовика были атакованы мессерами, один загорелся. Летчик делал, видно, все, чтобы вывести самолет от моря, но в 700 метрах от берега ему пришлось выброситься на парашюте и он упал в море (дальше нрзб). 3 штурмовика, описывая большие круги над морем и сушей; весь трагизм был в звуках моторов, впечатлениях тленности жизни и видом беспредельного моря с висящим над ним солнцем. Эти звуки и впечатления сливались в стройную симфонию мировой печали о погибших, в симфонию мифической мощи, не способной воспрепятствовать гибели. Гул моторов – это звуки симфонического оркестра, но глупо думать об этом, когда вот вчера шальной снаряд оторвал полчерепа сидящему в землянке человеку, достойному жить…

Я смирился со своим будущим: в лучшем случае академия, в худшем – должность строевого офицера. Но не мирится моя голова с внутренним укладом, кот. должен соответствовать будущему, иногда со злости хочется сделаться пьяницей и ловеласом, но это противно, так как частично я успел вкусить все эти «удовольствия», но ведь остается тогда одна серединка на половинку. Об этом думаешь, хотя и смысла в этом нет. Читать мне почти что нечего. Лишь в Крыму удавалось достать (нрзб), кем и увлекаюсь.

Слишком много, конечно, впечатлений было  за эти 3 года, знакомств  и разных увлечений, чтобы остаться верным нашим московским привязанностям (нрзб) …пройдя через все перипетии (нрзб) становишься старше и объективнее (нрзб) … так как наряду с ним не угасли еще вера и оптимизм молодости. Оба мы прошли большой путь и начинаем понимать друг друга, а залог понимания значительно фундаментальнее симпатии. А с пессимизмом Шопенгауэра я претерпел борьбу и остался победителем, ибо он хорош, но не для нас.

В себе же надо найти достаточно сил (сила воли – это еще не все), чтобы пуститься одному в дальний жизненный путь. Теперь мало кто не пользуется девизом иезуитов – для достижения цели все средства хороши, внося лишь дополнение – если они оправдывают себя.

Насчет системы ты, кажется, угадал совершенно точно.

От Иры  я ничего не имею и даже сомневаюсь, писала ли она вообще.

Со своими (?) живу неплохо, а с высшими не особенно, и вовсе не собираюсь терять своего Я, тем более карьеризм на этой почве чужд мне. Может быть когда-нибудь я и буду смотреть на это иначе, но теперь мне звездочки не нужны.

(нрзб)… А о будущем я мало думаю теперь, так как каждый час может изменить все. Около меня разорвалось, по меньшей мере, 20 снар. и две бомбы, одна в 1,5 метрах, но судьба берегла (нрзб). Так что поручиться за жизнь или того паче за цельность невозможно».

Примечание: упоминающийся в письмах Володя – Владимир Иллеш, сын писателя Белы Иллеша, жил в том же доме, что Ильенков и Малышкин. В 41 изменил дату рождения и пошел в ополчение, был контужен. Войну прошел в качестве военного переводчика, работал в частях пропаганды на войска противника.