• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

Из переписки с Ириной Огородниковой

Письма 45 года. Некоторые из них не вошли в публикацию «Письма к возлюбленной с фронта» (Новая Россия. 1996.№4)

Ирина Огородникова – дочь генерала Федора Огородникова, первая любовь Эвальда Ильенкова. В письменном столе он хранил портсигар, а в нем батистовый платочек и разорванную фотографию Ирины, подаренную летом 45 года. История их разрыва неизвестна, история юношеской любви осталась в сохранившихся письмах.


Иринка, родная, не могу не сказать тебе сейчас же, молчать не могу – ты ведь понимаешь!

Всю мою жизнь и душу – все к твоим ногам повергаю – все что смогу в жизни сделать – все это тебе. Если я сделаю памятник на века то знай – это тебе. Пусть ты и моей м.б. не станешь – не в этом дело ведь!

Я все это знал и раньше – но только рассудочно – ты же…


Здравствуй Вадька, родной мой!

В последнем своем письме ты как в воду смотрел, когда писал, что не выкинула ли судьба со мной какой-нибудь сногсшибательный номер. Я, для начала отпуска, заболела малярией. Дня три врачи вообще не могли разобраться, думали даже, что это сыпняк. Температура упорно держалась на 40, а на третьи сутки даже на 41. В первую же ночь меня отвезли в госпиталь, в то же отделение и даже в ту же палату, в которой я лежала осенью. Как всегда, у меня все не как у людей. В крови малярии не нашли, и вообще она у меня оказалась свирепой, но не характерной и заставила здорово попотеть бедных докторов. Но они все-таки догадались наконец влить мне солидную дозу хины. И не раз, а семь дней подряд. К 20 числу я уже смогла выписаться из госпиталя и с 24 по всем четным числам у меня температура 40, по нечетным почти нормальная. Так и живу через день. Хорошо, что хоть так. Я уж не чаяла выжить.

Дни тоскливо тянутся под аккомпанемент непрерывного ливня. 25 я чуть не утонула среди бела дня на Цветном бульваре, когда ходила на базар за картошкой. Такого потопа я еще не видывала. Вот тебе и лето, отдых, дачка!!!...

Я еще в этом году не ходила по траве, земле, песку, а только по камням столичной мостовой, по накаленному тротуару. Теперь возникает проект ехать вместе с мамой в какой-нибудь санаторий. Но это связано с такими хлопотами для мамы, с мучительной мыслью во что одеться и обуться, что заманчивая перспектива близости моря, роз, фруктов ощутимо меркнет. Если бы ты только знал, дорогой, до чего я бесконечно устала от миллиона забот, хлопот, осложнений… Мама все болеет и у меня горько сжимается сердце, что она непосильно обременена работой и не получает взамен самого необходимого. А я бессильна дать ей это жизненно необходимое. Но я стараюсь утешить ее и себя, что судьба не так уж безжалостна к нам. И что может быть и нам улыбнется счастье. Но иногда все-таки бывает грустно.

А как живешь ты? Писать ты не пишешь и нельзя сказать, чтобы это меня особенно радовало и утешало. Я получила твое письмо с фотографией и много и долго над ней размышляла. Вадька, а ведь ты сильно изменился. У тебя такое напряженное и упрямое выражение лица, такие холодные и какие-то… нет, не знаю, не могу выразить словами какие глаза. Ты вспоминаешь меня Вадька? Или некогда?.. Я сердцем чувствую, что у тебя произошло некоторое перемещение и теперь тебе светит и манит другой огонек, другая мечта, чем в кошмарные дни боев. Что ж, это закономерно. И понятно. Вадюшка, милый, ты такой, особенный. Ты всегда должен гореть высоким пламенем ради чего-то одного. Почти всегда ради мечты. Я часто перечитываю твое письмо, которое ты мне написал, когда мы чуть было совсем не поссорились, и не разошлись. Ты его наверное не помнишь. В этом письме – весь ты. Когда ты вернешься, мы перечитаем его вместе. Хорошо? А пока удели мне минуточку и напиши. Я посылаю тебе две свои фотографии. Вышла я, как всегда, великомученицей. Ну, хоть хорошо, не уголовником. Должно быть, мне суждено быть такой, какая я здесь получилась, годам к 30. Но я все-таки надеюсь, что эти, далеко не совершенные копии помогут тебе припомнить оригинал.

Ну, пока, до свидания. Привет тебе от мамы

Ирина

Получил ли ты мое письмо от 5.7?


18.02.1945 г. Москва

Вадька, мой дорогой!

До боли хочется видеть тебя, говорить с тобой! Мне все говорит о тебе, напоминает о нашей разлуке. Вчера я была, первый раз за все это время, в театре Вахтангова на спектакле «Соломенная шляпка». Забавный, веселый спектакль. А мне было грустно. Мы ведь с тобой тоже были в этом театре, смотрели «Сирано де Бержерак». Всюду – ты, тревога за тебя. В этом месяце я еще не получила ни одного твоего письма. Некогда – пришли хоть строчку! Жив, здоров. Теперь в такой строчке заложено все: будущее, счастье. И какие бы длинные письма ты мне не писал, я всегда в них читала еще больше. Сумею прочесть и в короткой открытке. И если любовь, забота, память близких помогают в бою и в беде, то у тебя есть этот талисман. Родной мой, ненаглядный! Где ты, что думаешь, что с тобой?!!! Сегодня твой день рождения. Я уже заходила к твоим, поздравила твою маму. Она печет пирожки по случаю этого дня. Наверное, это уже последние рождения, когда тебя нет дома. За это говорят все последние события, такие значительные и пророчественные. Может быть, день твоего возвращения даже ближе, чем мы думаем. Целую тебя крепко, крепко. Будь здоров, родной. Возвращайся скорее.

Большой привет от моей мамы.

Ирина


20.IX.1945.

Здравствуй, Вальдек!

Получила твое письмо – очень рада, что ты меня не забываешь. Прежде всего я хочу поблагодарить тебя за хорошо организованные и проведенные проводы. Особенно это относится к твоему галантному поведению по отношению к маме (чего она, между нами говоря, совсем от тебя не ожидала). С общим вагоном мне не повезло, и первая ночь была просто кошмарной. А потом, помня твои советы, я перебралась к маме и ехала вместе с ней всю дорогу. Здесь очень хорошо, тихо, спокойно. Страсти к экскурсиям я не подвержена. А потому сфера моей деятельности не превышает 1 квадратного километра. Очень устаю от всех процедур, и сплю 18 часов в сутки. Вечером иногда хожу в кино. Читаю мало. Кстати, «Поединок» я читала. Но удивляюсь, что ты советуешь мне еще раз перечитать эту вещь сейчас. Мне кажется, она очень мало подходит для чтения в санатории, где надо отдохнуть душой и телом за год назад и на год вперед. Тебе не мешало бы это помнить. Ну вот и все новости. Надеюсь скоро увидимся, если ты не задержишься в своей командировке.

Большой привет всем твоим. Привет тебе от мамы.

P.S. Записки твоей я не получила. Если в ней было написано что-нибудь приятное, то жаль.

(предположительно апрель-май 1945 г.)

Здравствуй, дорогой Вальдек!

Пользуясь такой совершенно исключительной оказией, как поездка твоего папы, хочу отправить тебе весточку о себе. Я уже очень давно не получала писем от тебя и знаю только очень приблизительно  место твоего нахождения и твою новую должность. Во всяком случае все это гораздо ближе к дому, к Москве, чем раньше. Теперь, когда пал Берлин и часы фашистской Германии сочтены, дороги обратно стали совсем короткими. Москва теперь весенняя, обновленная; маскировку сняли и улицы снова стали светлыми и радостными. Теперь все это ценишь гораздо больше, после 4-х лет мрака.

Был первомайский парад. Одним словом жизнь переходит на мирные рельсы. Это чувствуется и у нас в институте. Нас срочно «образовывают» и мы бесконечно что-нибудь сдаем. Я основательно трепещу перед грядущими экзаменами. Хотя у меня есть серьезные основания опасаться, что мне не удастся их держать, а придется снова сменить оседлый образ жизни на кочевой. М.б. на этот раз чаша сия меня и минует. Но надолго ли? А вообще живу я по-прежнему. Много занимаюсь, немножко болею и совсем нигде не бываю. Но это старо и писать, а особенно читать очень скучно. Вот вернешься – тогда я тебя заставлю рассказывать 30 суток подряд о твоих похождениях. А то ведь пока ты отделываешься общей фразой о (нрзб) немецких планов, фашистского режима и т.д. А ведь мне интересно знать лично о тебе, о твоих переживаниях, впечатлениях, о твоем участии в этой (нрзб). Возвращайся же скорее с победой, счастьем, удачей. А пока до скорой встречи. Обнимаю тебя, берлинского победителя.

Пиши и приезжай!!!

Ирина


Письмо от Эвальда (машинописная копия, без даты)

Здравствуй, сатана!

Вчера писал тебе, сегодня пишу опять. Может быть письмо получилось несколько забавным, когда я так беспечно радовался твоей сломанной руке… Но это ты мне простишь ведь? Обрадовался я здорово твоему приезду в Москву. Хоть за тебя, последнего из моих старых друзей, могу я теперь быть спокоен, что ты теперь наверняка останешься жива…

Ты меня прости, но после всех потерь дорогих мне людей я именно так воспринял это вчера… Больше воевать не езди, хорошо? Хватит с тебя. Я здесь как-нибудь за двоих буду воевать. Даже буду тебя (это по секрету от всех) числить среди моих разведчиков. И обо мне не беспокойся, как я о себе не беспокоюсь. Это первые дни кажется, что снаряд, каждый снаряд летит именно в тебя, а потом начинаешь ощущать обратное, когда привыкнешь, что как бы он угрожающе не шуршал и выл, он обязательно ляжет никак не ближе 10 метров.

Сейчас хорошо кругом, спокойно… Ночь темная, хоть глаз выколи, и только пули жалобно свистят над замерзающей осенней землей. Совсем как песне…

И мне даже теплее становится, когда я посасывая свою трубку, сочиняю тебе это письмо, хоть превесьма кругом холодно, а в нашей тесной землянке даже не бьется в печурке огонь, капая слезами смолы… Да, ты теперь далеко-далеко, скоро лягут меж нами снега…

Ну, я кажется опять в поэты полез. Сколько раз я уж и ругал себя последними словами за такие поползновения. Тьфу! Чорт бы меня побрал! А пожалуй лучше – сама сатана?

Так я уже жду от тебя письмо. Обо всем пиши, родная!

Твой Вадька.

П.С. Большущий привет Марии Ильиничне! Я большая свинья по отношению к ней как и к Елизавете Ильиничне. М-да… Трудновато мне дойти до тебя… Как посмотришь на колья с проволокой, что торчат впереди сплошным забором. Ну всего!

(Текст следующего письма входил в опубликованные письма Э.И.)

…Теперь слушай, буду рассказывать о себе… В запасном, где я служил, я решил больше не оставаться, и вырваться хоть в штрафную… Особенно это решение я поставил себе в задачу после письма о гибели Яшки и письма твоего, которое ты адресовала в Москву, и которое я получил одновременно.

И вот я вырвался. С треском.

И вот я на маленьком клочке земли, который немцы отчаянно пытаются отбить обратно, чуя, что этот кусочек земли на берегу одной реки недалеко от Варшавы, к северу, явится роковым для всего Рейха…

День и ночь – огонь. Снаряды, скрипуны, пули… Мы лазим по траншеям, сырым, мокрым, холодным, живем в ящиках глубоко под землей. Пушки наши, зарытые в землю, стоят, спрятав свои длинные стволы в высохшую траву и ждут тигров, пантер и прочих зверушек… На нашем участке этих чудовищ уже неделю нет. Они рычат все где-то в стороне…

Так и течет жизнь на переднем крае, под землей, под несмолкаемую музыку, какой больше не услышишь ни в одном концерте. Началась моя жизнь на переднем крае так. Решили выкатывать пушки днем. Я с комбатом вылез на высоту, смотрю, ищу место для позиций. Немцы лазают совсем близко, а в бинокль посмотришь – совсем рядом. Нашли место. Очень любопытно… Вызвал орудия! И только машина отцепила его и начала отъезжать, как зашуршат над головой фрицевы снаряды… Один рванул метрах в семи от меня, в соседнем колене траншеи, аж оглох… Остальные пушки ставили ночью. И вот потянулись дни подземной жизни. Сегодня отправился я (это уже вернее вчера вечером, сейчас ночь) в тыл. Возвращался в полной темноте, а траншеи спутать легко, а тут еще не выглянешь, фриц сыплет веером трассирующие пули, вот и иди целые километры по траншеям, по щиколотку в воде, а выглянешь – красные ракеты фриц жгет беспрерывно, как во время салютов в Москве… Правее горят пожары… Ухают орудия. Шел, шел, да не туда и зашел… Пришел домой злой, за шиворотом песок, в сапогах вода…

И вот подают письмо. Я от радости чуть не задохся!... Ирка, Ирка, ура!!

Ну вот и все. Воюю я третью неделю. Привык быстро, даже начал устраивать забавы такого рода, как в школе, на букву С. Боюсь, цензура заподозрит в этом слове недоброе, поэтому не пишу…

Это расскажи и Верблюду, ему понравится. Пришел к нам вчера один работник войскового тыла, и пошли мы с ним по делам. Кругом спокойно и небо даже голубое, даже пули не свистят, только вдали грохочет. А он дрожит как овечкин хвост! И очень старательно обходит фрицев, которые лежат у нас в траншее. Я приметил это. Вот перешагнул я через последнего фрица (а он следом за мной), сел да крикнул ему – ложись! Он взвизгнул так пронзительно, будто его в холодную воду опустили, да на оскаленного в предсмертной улыбке фрица – бах! – и лежит, глаза закрыл, рот открыл и дрожит… Ну сейчас раззвонили мы по связи всем – хохочут над бедным доктором.

Ну вот и все пока, родная моя! Скорей пиши мне, хоть левой рукой, я не обижусь, если почерк не будет красивым. Выздоравливай скорей! И никуда не уезжай, а я в Москву приеду! Ты мне тоже счастье все время приносишь… Я теперь за себя спокоен.

Вот чорт фриц! Как нарочно, зафугасил тяжелый, аж лампа погасла…

Ну всего! Жди меня! Пиши сейчас же.

Вадька.

П.С. Да! Только не вздумай рассказывать все это дома. Я их более дипломатично информировал. А то они – старики – будут ночей не спать… Я кстати гвардеец.

Ну все!


01.02.1945 г.

Вадюшка, солнышко мое! Сегодня снова салют твоему фронту. Я знаю, что ты идешь на запад. Путь к кремлевской стене идет через Берлин. А до него сегодня 110 километров. Теперь счастье и будущее стало исчисляться километрами. Однажды мы слышали фамилию твоего полковника. Значит это ты дал бой немецким тиграм и погнал их. Бей их без жалости, без пощады, без усталости за слезы, за кровь Родины, за гибель и во имя светлой памяти Яши.

04.02.1945

Вальдек, родной, завтра к тебе на фронт едет какой-то подполковник. Он обещал отвезти тебе письмо. Сейчас уже очень поздно и в моем распоряжении каких-нибудь 15 мин. Но мне очень, очень хочется написать тебе, дорогому, о том, что я все время о тебе думаю, тревожусь за тебя и очень скучаю. Жизнь моя складывается так, что я все время занята. Мне от института дают перевод за переводом, и я сижу не разгибая спины. Может быть, с непривычки, но я безумно переутомляюсь. Страшно болит голова – сказывается сотрясение мозга. И. собственно говоря, никакой жизни я не вижу: в театре не была ни разу, в гости не хожу, читать не успеваю. Да и не хочется. Дорогой, милый! Приезжай, тогда все это будет. А пока…

Вот уже неделю от тебя ничего нет. Ты, наверное, в боях, и не до меня тебе сейчас. Но я жду с нетерпением весточки от тебя и верю, что не сегодня, так завтра она обязательно придет. Вальдек! Письмо к тебе придет примерно к дню твоего рождения. Горячо поздравляю тебя, от всего сердца желаю счастья, удачи, здоровья, скорого хорошего возвращения. Ты много пережил, много видел и, надо думать, многое понял. Мне очень очень хочется скорее увидеться с тобой и поделиться всем, что накопилось за это время, за год, что мы не виделись. До встречи, Вадюшка. Будет свободная минутка – пиши.

Привет от мамы. Горячо целую. Ирина

20.02.1945

Вальдек, дорогой мой мальчик!

Все неотвязнее мысли о тебе, далеком, в бою и опасностях. Вот отпраздновали мы твое рождение, выпили за тебя, за твое возвращение. Мама твоя приготовила все самые твои любимые кушанья. Весь день, как будто специально, горело электричество. Ты, Вадька, не смейся!! Ведь обычно с 9 утра до 5 ч. Вечера света нет. Исключений не бывает. Родной мой, хороший! На столе стоял твой автопортрет и мне все казалось, что ты смотришь на меня. Куда бы я ни села, твои глаза неотрывно следили за мной. А на спинке стула твоя рука. Я даже невольно оглядывалась, до того сильно было это чувство. Помнишь, в прошлом году мы сидели в день твоего рождения рядом за столом и твоя рука лежала на спинке моего стула?... А сейчас я только что вернулась от Люб. Петров. Вспоминали класс, ребят, их судьбу. И опять – ты. Разговор с человеком, который тебя любит и знает. Знаешь, Вадька, может быть, это состояние чисто нервное. Но я не живу настоящей жизнью. И пока не кончится весь этот кошмар войны, я не смогу жить нормально. Ты, наверное, удивляешься и даже, может быть, обижаешься, что я мало конкретного пишу о себе. Но мне и нечего. Бесконечные хозяйственные заботы, холод, усталость, навязчивые тяжелые мысли – вот мой теперешний жизненный круг. Сильно я изменилась. Для тех, кто глубоко и хорошо знал меня – неузнаваемо. Ты ведь помнишь, что я любила танцевать, общаться с людьми, нравиться. Помнишь – «сатану»? Все куда-то ушло. Может быть, все вернется,… а может быть, и нет. Пока же что-то сломалось, что ли. Ты понимаешь меня? Ведь все это очень трудно объяснить словами, да еще в письме.

Вадька, я мучительно тревожусь за тебя. Почему нет писем, почему ты упорно молчишь? Будет свободная минутка, напиши хоть немного.

Крепко целую.

Ирина

Вадюшка, я посылаю тебе две открытки. Если будет очень некогда, напиши хоть пару слов и пошли.

24.01.1945 г. Москва

Дорогой мой, хороший, любимый! Вчера получила твое письмо от 2.1., а вот только что от 9.1. Отвечаю я на оба сразу. Нет, вернее не на оба, а на все те письма, которые ты (нрзб) писал мне все эти 9 бесконечных месяцев и, за редким исключением, на которые не получал ответа. Вальдек, родной, если бы ты знал, как меня волнуют твои письма и сколько, честно признаться,  я над ними пролила слез. Не потому что тебя (нрзб) нет. Тебе, скорее, надо завидовать, тобой надо гордиться. Но мне больно, что в грустную, тяжелую минуту меня нет рядом с тобой, чтобы помочь, поддержать, оградить от пуль и снарядов своей дружбой и любовью. Вадька, ты и сам знаешь, что я так мало писала вовсе не потому, что не думала о тебе, дорогом, хорошем. И я очень рада, что ты не считался письмами и писал от всего сердца. Этим ты доказал мне очень многое. Я теперь отношусь к тебе по-иному. Ты очень вырос в моих глазах, стал дороже. Истинные друзья познаются в беде. Можно смело сказать, что это испытание ты выдержал. Вадюшка, Вадька, золотоглазый мой мальчик. Мне хочется сейчас, чтобы случилось невероятное: раздалось 3 звонка, и так же неожиданно, как год назад, свалился бы с луны, обнял бы меня, бормоча что-то не слишком членораздельное, мой ежик-артиллерист, вояка. Вот мы зажигаем настольную лампу в моей комнатке, ты кончаешь рубку дров, которую тебе поручила безжалостная мама. В печушке загорается веселый ласковый огонек. Мы садимся к моему столу. Рядом, близко друг к другу и начинаем рассказывать. Сколько же времени мы не виделись? Счет дней потерян. Мы снова вместе. Ты и я. На свете больше никого не существует.

Мы поехали на фронт с горячими головами и большим сердцем. Я и моя подруга Роза. Помнишь ее? Однажды мы сговорились идти с тобой куда-то. Условились встретиться в метро. Я, как всегда, опаздывала. Ты ждал и нервничал. Но я приехала прямо из института. Со мной была высокая черная девушка-лейтенант. «Моя подруга», - сказала я. «Меня зовут Вальдеком», - сказал ты, протягивая ей руку. Вспомнил? Мы с ней очень дружили. Всегда мечтали поехать на фронт вместе. Вот и поехали. Ты ведь читал мои письма к маме с дороги? Мы искали часть трудно и долго, - месяц. Там нас с ней разделили. С этого момента мы виделись часто. Но жили и работали отдельно. Я осталась в части одна, без подруги. Там были, правда, девушки из нашего института. Но, пожалуй, лучше бы их не было. Я так никогда и не смогла понять, как они относятся друг к другу и ко мне. Коллектив же мне попался на редкость недружный, нехороший. Много я там пережила. Будь я мужчиной, все было бы значительно проще. Но я девушка, а в части была новенькой. Меня учили уму-разуму. Наука была жестокая. Работали мы очень нерегулярно. То ничего не делали целую неделю. То сутками не спим. Работа была всякая. И не только в этой части. И вся-то она была очень нервная, а особенно когда дело касалось работы с людьми. Тут уж действительно нужны железные нервы. Ты ведь знаешь мою специальность и представляешь, о чем я говорю? Начальников у меня было много. Одни относились просто хорошо, другие слишком хорошо, а с некоторыми основательно не ладила. К сожалению к числу последних принадлежал и мой главный начальник. Тут уж приходилось выбирать между двумя крайностями в отношении. Середина упрямо не получалась. Моралей отсюда было много. Но в общем жить было сложно.

После капитуляции той страны, против которой шел наш фронт, количество работы удесятерилось. Мы забыли, что такое сон и отдых. В этот период я работала вместе с Розой. Работали на совесть. Я получила благодарность нач. шт. фронта за выполнение особого задания. Мы два раза читали в «Красной Звезде» о плодах своей работы. И хотя было сказано анонимно, просто о «наших разведчиках», все-таки было приятно и радостно. После одной из операций меня представили к ордену. За этой большой работой забывались личные неполадки, дрязги и трудности.

К награде меня представили в начале сентября. Наш глав. начальник был в командировке. Все были уверены, что в середине сентября мы с Розой устроим вечер по случаю своих дней рождений (у нас с ней одно число), и по случаю получения орденов. Нас заранее поздравляли. Список был утвержден нач. штаба. Ждали подписи командированного начальства.

Это было в ночь с 12 на 13 сентября. Недаром существует в народе поверье, что число 13 – чертово число, не доброе. Поздно вечером вернулся наш начальник. Мы с Розой уже легли спать. Шли седьмые сутки без сна и мы повалились на постели как мертвые, даже сапог не сняли. Но спасть пришлось недолго – не больше часа. Прибежал посыльный, надо было вставать на задание по приказу вновь вернувшегося начальника. Место, где мы стояли, было нам незнакомо. Днем еще здесь шли жестокие бои.  Мы пришли туда вечером, разбираться было поздно. Таким образом, когда я, совершенно обалдевшая от усталости, с тяжелой головой, пошла на вызов, я не имела даже смутного представления о местности. Роза шла где-то в стороне. Потом я почувствовала, что теряю почву под ногами и куда-то лечу. «Как высоко!» - успела я подумать. Потом я ничего не помню. Я вылезла по остаткам ступенек из этой 3-х метровой цементной ямы, - видимо, бывшего разрушенного блиндажа. Но за то время, что я провалялась без памяти – может полчаса, а может и больше, Роза уже ушла далеко вперед. Как слепая я возвращалась назад. Несчастные полкилометра шла 2 часа. Пришла, доложила. Позвонили в сан.часть. С этого момента начинается тяжелый, страшный сон. Не разобрав в чем дело, мне сгоряча вправили начисто сломанную в кистевом суставе руку. Наложили давящую повязку. Кровообращение прервалось. Часа  через три вправили еще раз. Кисть повернулась градусов на 20-30 по отношению к своему нужному, обычному положению. Потом я узнала, что начальник, тот, с которым отношения все это время обострялись, не счел нужным дать мне машину. Потом пришедший врач констатировал сотрясение мозга и повреждение двух суставов правой ноги. Потом… Потом я узнала, что начальник собственноручно вычеркнул меня из списка награжденных. К концу дня, после хлопот тех, далеко не малочисленных людей, которые действительно хорошо ко мне относились, была раздобыта совсем чужая машина. Меня увезли в Х.П.П.Ч. (нрзб).  Там у меня хлынула горлом кровь. Сделали мне три операции: две без всяких обезболивающих средств, а одну под хлороформом. Я осталась в госпитале. О том, что было дальше, я напишу потом, а то очень много получилось.

До свидания, мой дорогой, крепко тебя целую. Ира


17.02.45г. Москва

Вальдек, дорогой, здравствуй!

Давно, давно уже я не получала твоих писем. Мне без них очень тоскливо и грустно. Правда, я знаю, что сама писала слишком редко, чтобы заслужить частые письма от тебя. Да и не до писем тебе сейчас… Все это я хорошо знаю. И все-таки, когда приходит почтальон, даже не взглянув в мою сторону, то уже весь остальной день кажется пустым и тянется слишком долго. Тогда я иду к тебе домой. Но Елизавета Ильинична встречает меня обычно вопросом: «У вас есть что-нибудь от Вальдека?» Мы с ней сидим тихонечко в теплой кухне; она вспоминает твое детство, твои вкусы и привычки. Все, о чем вспоминаю я – я не говорю. Потом мы обсуждаем вопрос: «Сколько километров до Берлина?» и «Как вы думаете, когда кончится война?», а иногда и еще: «Интересно, что теперь думает Гитлер?» А часто мы просто молчим. И тогда приходит Вас.Пав. и спрашивает: «Ну, что приуныли?»

Завтра тебе исполняется 21 год. Как мало еще прожито, и как уже много пережито! Как-то ты проведешь этот день теперь? Помнишь, как мы его справляли в прошлом году? Было так хорошо, покойно и мне все казалось, что этот вечер никогда не кончится. Но он пролетел быстро, слишком быстро…

С тех пор мы и не виделись. Вадька, дорогой, любимый! Я всем сердцем желаю тебе счастья, здоровья, долгой и хорошей жизни. Я всегда думаю о тебе, часто вижу во сне и твердо верю в то, что встретимся мы скоро и обязательно. Ты мне пиши. Я так жду твоих писем.

Крепко тебя целую.

Ирина

Моя мама очень обижается, что я тебе не посылаю от нее приветов. Так что очень извиняюсь. Посылаю ее привет и поздравление.