• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

1945 год (часть 1)

Письмо от Ирины Огородниковой 24 января:

«Дорогой мой, хороший, любимый!

Вчера получила твое письмо от 2.1., а вот только что от 9.1. Отвечаю я на оба сразу. Нет, вернее не на оба, а на все те письма, которые ты (нрзб) писал мне все эти 9 бесконечных месяцев и, за редким исключением, на которые не получал ответа. Вальдек, родной, если бы ты знал, как меня волнуют твои письма и сколько, честно признаться,  я над ними пролила слез. Не потому что тебя (нрзб) нет. Тебе, скорее, надо завидовать, тобой надо гордиться. Но мне больно, что в грустную, тяжелую минуту меня нет рядом с тобой, чтобы помочь, поддержать, оградить от пуль и снарядов своей дружбой и любовью. Вадька, ты и сам знаешь, что я так мало писала вовсе не потому, что не думала о тебе, дорогом, хорошем. И я очень рада, что ты не считался письмами и писал от всего сердца. Этим ты доказал мне очень многое. Я теперь отношусь к тебе по-иному. Ты очень вырос в моих глазах, стал дороже. Истинные друзья познаются в беде. Можно смело сказать, что это испытание ты выдержал. Вадюшка, Вадька, золотоглазый мой мальчик. Мне хочется сейчас, чтобы случилось невероятное: раздалось 3 звонка, и так же неожиданно, как год назад, свалился бы с луны, обнял бы меня, бормоча что-то не слишком членораздельное, мой ежик-артиллерист, вояка. Вот мы зажигаем настольную лампу в моей комнатке, ты кончаешь рубку дров, которую тебе поручила безжалостная мама. В печушке загорается веселый ласковый огонек. Мы садимся к моему столу. Рядом, близко друг к другу и начинаем рассказывать. Сколько же времени мы не виделись? Счет дней потерян. Мы снова вместе. Ты и я. На свете больше никого не существует.

Мы поехали на фронт с горячими головами и большим сердцем. Я и моя подруга Роза. Помнишь ее? Однажды мы сговорились идти с тобой куда-то. Условились встретиться в метро. Я, как всегда, опаздывала. Ты ждал и нервничал. Но я приехала прямо из института. Со мной была высокая черная девушка-лейтенант. «Моя подруга», - сказала я. «Меня зовут Вальдеком», - сказал ты, протягивая ей руку. Вспомнил? Мы с ней очень дружили. Всегда мечтали поехать на фронт вместе. Вот и поехали. Ты ведь читал мои письма к маме с дороги? Мы искали часть трудно и долго, - месяц. Там нас с ней разделили. С этого момента мы виделись часто. Но жили и работали отдельно. Я осталась в части одна, без подруги. Там были, правда, девушки из нашего института. Но, пожалуй, лучше бы их не было. Я так никогда и не смогла понять, как они относятся друг к другу и ко мне. Коллектив же мне попался на редкость недружный, нехороший. Много я там пережила. Будь я мужчиной, все было бы значительно проще. Но я девушка, а в части была новенькой. Меня учили уму-разуму. Наука была жестокая. Работали мы очень нерегулярно. То ничего не делали целую неделю. То сутками не спим. Работа была всякая. И не только в этой части. И вся-то она была очень нервная, а особенно когда дело касалось работы с людьми. Тут уж действительно нужны железные нервы. Ты ведь знаешь мою специальность и представляешь, о чем я говорю? Начальников у меня было много. Одни относились просто хорошо, другие слишком хорошо, а с некоторыми основательно не ладила. К сожалению к числу последних принадлежал и мой главный начальник. Тут уж приходилось выбирать между двумя крайностями в отношении. Середина упрямо не получалась. Моралей отсюда было много. Но в общем жить было сложно.

После капитуляции той страны, против которой шел наш фронт, количество работы удесятерилось. Мы забыли, что такое сон и отдых. В этот период я работала вместе с Розой. Работали на совесть. Я получила благодарность нач. шт. фронта за выполнение особого задания. Мы два раза читали в «Красной Звезде» о плодах своей работы. И хотя было сказано анонимно, просто о «наших разведчиках», все-таки было приятно и радостно. После одной из операций меня представили к ордену. За этой большой работой забывались личные неполадки, дрязги и трудности.

К награде меня представили в начале сентября. Наш глав. начальник был в командировке. Все были уверены, что в середине сентября мы с Розой устроим вечер по случаю своих дней рождений (у нас с ней одно число), и по случаю получения орденов. Нас заранее поздравляли. Список был утвержден нач. штаба. Ждали подписи командированного начальства.

Это было в ночь с 12 на 13 сентября. Недаром существует в народе поверье, что число 13 – чертово число, не доброе. Поздно вечером вернулся наш начальник. Мы с Розой уже легли спать. Шли седьмые сутки без сна и мы повалились на постели как мертвые, даже сапог не сняли. Но спасть пришлось недолго – не больше часа. Прибежал посыльный, надо было вставать на задание по приказу вновь вернувшегося начальника. Место, где мы стояли, было нам незнакомо. Днем еще здесь шли жестокие бои.  Мы пришли туда вечером, разбираться было поздно. Таким образом, когда я, совершенно обалдевшая от усталости, с тяжелой головой, пошла на вызов, я не имела даже смутного представления о местности. Роза шла где-то в стороне. Потом я почувствовала, что теряю почву под ногами и куда-то лечу. «Как высоко!» - успела я подумать. Потом я ничего не помню. Я вылезла по остаткам ступенек из этой 3-х метровой цементной ямы, - видимо, бывшего разрушенного блиндажа. Но за то время, что я провалялась без памяти – может полчаса, а может и больше, Роза уже ушла далеко вперед. Как слепая я возвращалась назад. Несчастные полкилометра шла 2 часа. Пришла, доложила. Позвонили в сан.часть. С этого момента начинается тяжелый, страшный сон. Не разобрав в чем дело, мне сгоряча вправили начисто сломанную в кистевом суставе руку. Наложили давящую повязку. Кровообращение прервалось. Часа  через три вправили еще раз. Кисть повернулась градусов на 20-30 по отношению к своему нужному, обычному положению. Потом я узнала, что начальник, тот, с которым отношения все это время обострялись, не счел нужным дать мне машину. Потом пришедший врач констатировал сотрясение мозга и повреждение двух суставов правой ноги. Потом… Потом я узнала, что начальник собственноручно вычеркнул меня из списка награжденных. К концу дня, после хлопот тех, далеко не малочисленных людей, которые действительно хорошо ко мне относились, была раздобыта совсем чужая машина. Меня увезли в Х.П.П.Ч. (нрзб).  Там у меня хлынула горлом кровь. Сделали мне три операции: две без всяких обезболивающих средств, а одну под хлороформом. Я осталась в госпитале. О том, что было дальше, я напишу потом, а то очень много получилось.

До свидания, мой дорогой, крепко тебя целую. Ира


Письмо Эвальда Ирине Огородниковой (машинописная копия, без даты, не входило в публиковавшиеся):

«Здравствуй, сатана!

Вчера писал тебе, сегодня пишу опять. Может быть письмо получилось несколько забавным, когда я так беспечно радовался твоей сломанной руке… Но это ты мне простишь ведь? Обрадовался я здорово твоему приезду в Москву. Хоть за тебя, последнего из моих старых друзей, могу я теперь быть спокоен, что ты теперь наверняка останешься жива…

Ты меня прости, но после всех потерь дорогих мне людей я именно так воспринял это вчера… Больше воевать не езди, хорошо? Хватит с тебя. Я здесь как-нибудь за двоих буду воевать. Даже буду тебя (это по секрету от всех) числить среди моих разведчиков. И обо мне не беспокойся, как я о себе не беспокоюсь. Это первые дни кажется, что снаряд, каждый снаряд летит именно в тебя, а потом начинаешь ощущать обратное, когда привыкнешь, что как бы он угрожающе не шуршал и выл, он обязательно ляжет никак не ближе 10 метров.

Сейчас хорошо кругом, спокойно… Ночь темная, хоть глаз выколи, и только пули жалобно свистят над замерзающей осенней землей. Совсем как песне…

И мне даже теплее становится, когда я посасывая свою трубку, сочиняю тебе это письмо, хоть превесьма кругом холодно, а в нашей тесной землянке даже не бьется в печурке огонь, капая слезами смолы… Да, ты теперь далеко-далеко, скоро лягут меж нами снега…

Ну, я кажется опять в поэты полез. Сколько раз я уж и ругал себя последними словами за такие поползновения. Тьфу! Чорт бы меня побрал! А пожалуй лучше – сама сатана?

Так я уже жду от тебя письмо. Обо всем пиши, родная!

Твой Вадька.

П.С. Большущий привет Марии Ильиничне! Я большая свинья по отношению к ней как и к Елизавете Ильиничне. М-да… Трудновато мне дойти до тебя… Как посмотришь на колья с проволокой, что торчат впереди сплошным забором. Ну всего!»


Письмо Эвальда сестре от 8 февраля:

«Здравствуй, сестренка!

Я живой, здоровый, бью немца на их проклятой земле. Мы мстим им за все, что они причинили нам. Мстим жестоко. Вся Германия завалена барахлом, телегами, машинами, которые мы смяли в стремительном движении вперед. Такой картины тебе и не снилось…

Перепуганные, обезумевшие от ужаса немцы бегут, мы идем скорее их, сминаем и их, и все, что они везут с собой.

Десятки тысяч велосипедов, радио, всякой муры, такой ценной в прошлом, мы бросаем за собой, как бесполезный хлам…

Иногда становится жалко всего этого гибнущего барахла…

Посылку я бы собрал, если бы было время – а его нет. Я впереди, а заглянешься на тряпку – и попадешь куда не нужно.

Был я в Пруссии, а сейчас в самом логове зверя. М.б. посчастливится мне и я буду одним из тех, кто войдет первым в Берлин.

Уже недалеко он, проклятый…

Ну, ждите меня – тогда вернее останусь живой!

Посылаю открытки – взял, что попалось под руку и влезло в карман…

Пока, Вальдек, пишите!».


Письмо от Василия Павловича от 13 февраля

«Родной наш, гордость наша!

Вчера получили твое первое письмо о боях с открытками из баронского дома. Одна из открыток дала нам возможность довольно точно определить, где жил этот «любитель искусства». Письмо твое помогло уяснить, что же происходит там, где вершится справедливый суд истории. И вот ты сам – судья…

Литература всех стран и всех времен рисовала судью как олицетворение какой-то бесстрастной Справедливости (с большой буквы). Но жизнь показывает, что всякий судья – сын своего времени и своего народа, - он так же пристрастен, как и всякий непосредственный участник сражения… Вот и твой голос, обычно мягкий (по внутреннему тембру души), сейчас звучит иначе – жестко и гневно, и это уже не от абстрактного преклонения перед Справедливостью, а от своей души, взволнованной и потрясенной правдой жизни… Мне кажется, что ты возвратишься другим человеком, и многое для меня будет новым в твоей душе, что нужно будет еще понять. Я продолжаю думать о Жане Кристофе и твоем отношении к нему (прежнем). Встречаешь ли ты в чужом мире, на чужой земле, среди тех, кого мы судим сегодня, таких, в ком жила бы душа Кристофа? Следовательно, живет ли он сам, Жан Кристоф, или давно умер, как продукт ложной идеи его творца? Не потому ли все последние годы Роллан молчал, что понял свою ошибку и в душе отрекся от своего детища? Не знаю, есть ли у тебя возможность размышлять на эти темы, которые продолжают занимать меня – ведь у тебя нет даже времени выспаться… Но мне хотелось бы, чтобы в самую тяжкую минуту усталости, твоя мысль обращалась к основным вопросам жизни – в прошлое, где созревала величайшая из катастроф, унесшая десятки миллионов человеческих жизней, и в будущее, где мы – судьи должны (нрзб) вынести суровый приговор Жану Кристофу – идеалисту, обманщику и м.б. одному из главных виновников катастрофы. Но осудив его, нужно противопоставить ему наш идеал – революционное изменение мира, ибо только оно сможет уничтожить почву, на которой вместо деревьев и цветов растут кресты и могилы.

Наш идеал выше роллановского, но и носитель нашего идеала д.б. выше Кристофа, внутренне богаче, шире, человечней, ибо мы должны повести за собой все человечество. Наш Иван Кристофеев должен сказать миру:

- Эта война д.б. последней, и я могу научить вас, как это сделать

Скорей возвращайся, мой родной, любимый – будем вдвоем лепить образ Ивана Кристофеева.

Крепко обнимаю тебя

Отец».


Письмо от Василия Павловича от 11 апреля

«Здравствуй, родной, любимый!

Наконец то получили от тебя радостное письмо о перемене в твоей жизни. Теперь, когда «противотанковый» период далеко позади, я мог открыть кое-что мамастику, которая совершенно не представляла всей опасности твоего положения, хотя инстинктивно чувствовала, что тебе очень было трудно.

Теперь она хоть спать будет спокойней… Да и у меня на душе легче. Твое приглашение приехать совпадает с моими намерениями. Я думаю выехать в первых числах мая (5 – 10). Хорошо бы получить от тебя кое-какие уточняющие ориентиры. Думаю, что я еще не опоздаю к самому торжественному моменту…

Что касается твоего желания с осени снова вернуться к учебе, то об этом я думаю и при первой же возможности буду реализовывать этот план.

Сообщи, пожалуйста, в качестве кого воюет наш общий знакомый т. Вальдасьян? Кто у него старший начальник? Получил ли он орден?

Получил ли ты письмо Трофимова, которое я тебе переслал? Фотокарточку твою увеличили, она всем нам очень нравится.

Ну, всего тебе хорошего, наш милый.

Отец».


Письмо от Эвальда от 3 мая

«Здравствуйте, мои родные.

Ну вот пишу вам из Берлина живой и здоровый. Значит, остался живой на все время!

Пишите! И помните, что с осени очень очень хочется мне вновь учиться.

Вальдек».


Письмо Эвальда сестре от 9 мая (письмо без даты):

Здравствуйте, дорогие мои!

Пишу в день долгожданной Победы, жив и здоров,

Вальдек».


Письмо Василия Павловича жене и дочери из Берлина от 14 мая

«Здравствуйте, дорогие наши, любимые!

Вот и встретились мы наконец с Вальдеком. Это произошло 10/V – в лесу под Берлином. Когда Вальдек услышал, что я приехал, он побежал к тому месту, где стояла моя машина. Я издали увидел его – он мчался во весь дух, делая огромные прыжки через пни деревьев и ямы. Бледный от радости и волнения, он упал в мои объятья. Со слезами на глазах мы обнялись на виду у множества людей, которые были свидетелями нашего счастья. Вальдека поздравляли товарищи…

Не успели мы сказать друг другу нескольких слов, как нам сообщили, что в лагере находится командир части Туроверов. Мы познакомились. Он пригласил меня и Вальдека к себе на обед. Мы провели у него хорошо время, - выпили, долго беседовали. Хозяин встретил нас очень радушно. Поздно мы улеглись спать, но уснуть долго не могли и все разговаривали с Вальдеком. И проснулись рано утром, вышли к озеру – тишина, плавают дикие утки, ужи, - какой-то хлам виден на дне… На лугу пасутся коровы, и не верится, что уже нет войны, что все кончилось.

Я провел с Вальдеком день в его батарее, познакомился с его людьми и командирами, - все это очень славные люди. Потом нам дали машину и мы поехали смотреть Берлин.

Трудно передать словами впечатление от грандиозной картины разрушения, которую можно видеть в центре Берлина. Мы с Вальдеком вошли в здание Рейхстага, по которому его батарея вела огонь. Я видел красный флаг, развевающийся над куполом. Внутри здания все превращено в щебень и пыль, кое-где в здании еще продолжается пожар.

Я видел огромную вышку, с которой Вальдек вел наблюдение во время боя в Берлине. Мы побывали в разбитом снарядами ресторане, где Вальдек провел несколько часов во время наступления и видели хозяина – немца, который копается в мусоре, стараясь навести чистоту в своем ресторане – он мечтает снова открыть ресторан и торговать пивом…

Вальдек прошел с боем через весь Берлин. Командир его сказал мне, что в бою Вальдек держался храбро, отважно… Он представлен к ордену Отечественной войны.

Выглядит он хорошо. Здесь сейчас Борис Галин, он приедет скорее, чем я, и расскажет, каков сейчас Вальдек. Ему разрешили побыть со мной неделю и мы намерены объездить Берлин и окрестности.

Я хочу проследить весь путь, по которому Вальдек шел с боями, хочу видеть здания и улицы, где стояли его «игрушки» - территория огромная, и нужно несколько дней, чтобы только бегло осмотреть исторические места.

Сейчас, когда я пишу это письмо, Вальдек слушает радио в соседней комнате, ловит Москву.

Мы живем в небольшом домике на окраине Берлина. Кругом много зелени. Горит электричество. Здесь наступила новая эпоха – мирной жизни…

Я пробуду здесь до 1 июня и вернусь самолетом.

Обнимаем вас крепко – отец и сын».


Письмо от Василия Павловича от 16 июня

«Родной наш, самый близкий и по-прежнему «самый далекий»!

Получили от тебя два письма – большое и коротенькое. Большое всех нас взволновало по-хорошему. Я очень рад. Что ты начал писать. Теперь ты живешь большой внутренней напряженной жизнью, и это даст свои чудесные результаты. Да будет тебе в утешение, что Пушкин, отрезанный эпидемией холеры в Болдине, смог написать прекрасные «Повести Белкина» и многое другое.

Вопрос, который тебя и нас занимает одинаково, очень сложный и трудный. Для его разрешения нужно некоторое время и запас терпения. Оказывается, что даже сам «бог войны», весьма внимательный и чуткий к моему родительскому беспокойству, не может так быстро двинуть дело, как это хотелось бы мне. Одно несомненно, что нынешний учебный год не пропадет для тебя, и это должно помочь тебе в трудном ожидании. Во всяком случае, ты можешь быть уверен, что я делаю все для этого, а возможности у меня большие, и с мыслью об этом я не расстаюсь ни на один час.

Сегодня д.б. у меня Середа, будет ночевать и расскажет о тех чудесных людях своего взвода, с которыми ты меня познакомил. Закончил очерк о «большой мощности» - получилось около 25 страниц. Кое-каким деталям не удивляйся – они стали мне известными после моего отъезда. Я ведь был около недели на Эльбе, и мне многое рассказали. Совсем выбрался я домой только 31 мая. Меня просили снова приехать туда, чтобы участвовать в работе над книгой по истории армии, в частности, просили написать портрет их командующего. Это очень интересный, оригинальный человек – солдат первой империалистической войны. Я дал согласие и, по-видимому, в середине июля или в конце приеду и мы снова увидимся с тобой.

Только по приезде домой узнал, что комендантом центр. района Берлина – мой земляк, которого я четверть века назад принимал в партию! Он прислал мне чудесный подарок – вечное перо, какого у меня никогда не бывало.

Итак, родной наш, любимый, буду действовать.

Карандаш передал Ир. Фед. и наш снимок.

Обнимаю тебя,

Отец

Подарки довез все. Ида и мамастик шлют тебе горячее спасибо. Кортик не довез – там была чертова свастика, которую мы не заметили с тобой».


Письмо Эвальда от 21 июня (отправлено на адрес «Красной Звезды»):

«Родные мои!

Отчего уже больше месяца не получаю от вас ни строчки?!

Это так тревожит меня, что я ничем не могу занять себя, ни к чему не лежат руки – и выходят одни неприятности с начальством.

Ради бога, чтоб я мог спокойно работать – пришлите хоть строчку!!!

Вальдек».


Письмо от Василия Павловича от 26 июня

«Родной мой!

Сейчас только что прочитал твое письмо о Толстом. Мне понятно и близко то, что ты пережил после «Анны Карениной», я ощущаю свет, излучаемый его творениями, озаривший и твою жизнь. В добрый путь! Я могу только радоваться и завидовать тебе, потому что ты видел больше, чем я, и увидел во всей глубине раньше, чем я.

Недавно я перечитал «Смерть Ивана Ильича» - эту небольшую, но подлинно гениальную вещь, изумительную по своей простоте и неизмеримой глубине психологического анализа.

Зашел к нам Середа – он повезет это письмо. Если бы я имел больше времени, я постарался бы найти тебе книги. Посылаю «Крейцерову сонату», которую взяли у Кирьяновых – в магазинах нигде нет. Сохрани эту книгу.

Посылаю «Кристофа» - всего и «Музыканты наших дней», - все что есть из Роллана у нас. Сохрани и эти книги.

Из твоего письма мне не понравилось лишь одно – разговор с каким-то начальством, носивший неприятный характер. Зачем это? Ты должен сдерживаться, иначе можно навредить себе… Очень прошу подумать об этом. С кем был разговор – мне не понятно, я не допускаю мысли, что это было с Т. Значит, кто-то из дивизии?

Ты должен запастись терпением и помнить, что я делаю все, чтобы исполнилось наше желание. В самых авторитетных кругах сказали, что нужно обождать. Надежда есть – нужно спокойствие. Главное, что должно дать тебе внутреннее равновесие, это сознание великого счастья жизни что самое ужасное, что могло быть, позади, а впереди – жизнь, творчество, радость. Родной мой, как хочется мне в эту минуту быть с тобой, чтобы все сказать, что трудно ложится на бумагу! Я еще раз перечитал ту сцену прощания с жизнью капитана, которую ты мне передал. Мы с тобой – в положении его ординарца, который должен дать ответ на последний вопрос умирающего. Этот ответ нужно найти, и он д.б. найден тобой. Я тоже ищу этот ответ и надеюсь найти.

Обнимаю тебя, друг мой, и желаю успеха.

Поздравляем тебя с высокой наградой и крепко целуем.

О своих делах напишу потом.

Отец».