• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

1944 год (часть 1)

Письмо Елизаветы Ильиничны от 7 февраля:

«Дорогой мой, родной мальчик Вальденька, обнимаю тебя, крепко целую мою детку. Ты сейчас далеко, далеко от нас, и чем дальше будешь уходить, тем скорее будет приближаться время нашей встречи. Мы все мечтаем о том дне, когда ты вернешься к нам. Как будет хорошо! Каждый день я вспоминаю, как ты был дома, как я подходила к тебе каждое утро, будила тебя – ты крепко, крепко спал на моей кровати. Быстро проходили дни твоей командировки.

Береги себя, моя родная детка, будь аккуратнее, предусмотрительнее везде и всюду, и не забывай маму – пиши почаще о себе, хоть несколько строчек. Посылаю тебе открыточек, хотя несколько строчек напиши, и мы будем спокойны за тебя. Скоро приедет корреспондент Кр. Зв., он обещает найти тебя. Деньги получили по почте, которые ты посылал 28 дек. Хожу получать по аттестату каждое 20 число.

Скоро 18 февраля, день твоего рождения, мой родной – поздравляю тебя с этим днем и следующий год мы уже будем все вместе. Этот день будем праздновать – будем пить за твое здоровье. Вспомни о нас и черкни несколько строчек.

Ну всего тебе доброго, мой родной сынуша. Береги себя, мама тебя бережет, целую, обнимаю,

Твоя мама».


Письмо от Василия Павловича от 21 марта:

«Родной наш, любимый!

Только что вернулся из Сталиногорска (Моск. обл.), где с успехом идет моя «Площадь цветов». За 45 дней ее поставили 16 раз и каждый раз все места в театре заполнены. Многие приходят посмотреть ее в 3-й и 4-й раз; по свидетельству знатоков театр. дела, как правило так называемые «аншлаги» (т.е. полный сбор) обычно бывают 2 – 3 на хорошую пьесу, а тут все спектакли с аншлагом!

…И вот я, автор, в зрительном зале и первый раз вижу на сцене то, что представлял себе лишь в воображении. Но это представление мое даже внешнего облика моих героев было туманным, конкретные физические очертания их были смутными. А тут я увидел живых людей, рожденных мной, и вот они зажили своей жизнью на сцене по моей воле, а мне все это кажется действительной жизнью реально существующих людей, которых мне показывают другие, а я только зритель…

Нужно было следить за игрой каждого актера, за мелочами на сцене, за тем, насколько сохранили авторский текст, а тут еще музыка, которой по пьесе не должно быть в антрактах и перед занавесом, но которую режиссер ввел «для воздействия» на зрителя. Одним словом, я был в очень напряженном состоянии, и уследить за всем не мог, - то брал верх зритель, которого волновало то, что происходило на сцене, то начинал ворчать автор, у которого украли хорошую фразу, или не так ее произнесли… Актеры потом объясняли, что многие неполадки были вызваны их волнением от того, что присутствует сам автор, что в их жизни бывает очень-очень редко…

Игру они начали в весьма ускоренном темпе, - нервном, и поэтому исчезли «чеховские» паузы, на которые я так много возлагал надежд.

Игра, конечно, была далека от уровня, который мы называет мастерством; много было провинциального в постановке и поэтому часто затушевывало внутреннюю, глубинную жизнь. Ах, как нужен хороший театр для моей пьесы! МХАТу бы тут поработать!

Но я был искренне взволнован игрой, потому что впервые видел на сцене пьесу – взволнован самим фактом. Я не мог критиковать актеров, - я знал, что некоторые из них играли с повышенной температурой, а в театре ко всему еще холод и на сцене, как на улице, а мои герои одеты по-летнему, разве поднимется рука, чтобы бросить в них камень? И я видел их волнение и боязнь перед автором, который может строго осудить, скажет, что нужно играть совсем не так и т.д. Бедные актеры! Они старались вовсю, вкладывали всю душу, весь свой талант, делали все, что могли, а мне казалось, что пьеса написана не так уж хорошо, и все зависит от меня… В состоянии такой раздвоенности я смотрел спектакль. Потом публика вызвала автора на сцену, и я искренне обнимался и целовался с актерами, радуясь их успеху у зрителей. Есть среди них талантливые, но все безусловно честные труженики, которых следует уважать, ибо условия их жизни и быта не очень налажены, сами они из Смоленска, лишились всего, приехали из эвакуации и т.д. В самый последний момент, перед спектаклем заболел актер, игравший немецкого офицера. Хоть роль эта второстепенная, но без нее нельзя обойтись, и вот начались поиски замены… Кончилось дело тем, что роль исполнял актер, впервые прочитавший текст за пять-шесть часов до игры. Держался он на сцене смело, уверенно, так же смело перевирал фразы, но так как это был «немец», то ему все простили. В пьесе, как ты знаешь, много напряжения, и я боялся, что зритель, которому уже хочется отдохнуть от жизни, не выдержит. Нет, смотрят с неослабевающим интересом. Это просто даже удивительно! Много и смеха, разряжающего грозовую, напряженную атмосферу каширинского дома…

Но главное, чего я добивался от пьесы – это ее правдивость, естественность – свободное течение жизни, - это есть.

Второе достоинство пьесы – это ее сценичность, сюжетная слаженность, создающая непрерывно нарастающее напряжение. Все актеры в один голос говорят, что им доставило радость играть эту пьесу, что они живут в ней, и пьеса не стареет, а, наоборот, с каждым спектаклем открывает какие-то новые возможности для раскрытия образа, для актерской инициативы и поисков.

Эта удача радует меня, и еще больше злит то, что московские театры еще не раскачались. Нужно и тут пробивать стену…

Приехал я, а тут вот узнал, что Иру вчера проводили на фронт. Мне очень неприятно сообщать тебе об этом. Мамастик переживает это как событие в нашей семье, - она очень сдружилась с Ириной и ее мамой. Отношения у них сложились сердечные, и проводы Ирины одинаково всех волновали и занимали.

Уехала она с бодрым настроением, хотя, конечно, понимая, что это не так легко – жить в условиях фронта, тем более ей, девушке, привыкшей к домашнему миру. Но ей, вероятно, все же не будет очень тяжело, ведь у нее такая профессия – не боевая, и будет она, по-видимому, где-нибудь вроде штаба армии. От тебя это, правда, далековато, и возможности для встречи до окончания войны почти исключены, - хотя все бывает! Чувствую, что в твою жизнь это событие вносит много сложного и нового. Но ведь иначе же и не может быть. И ее место сейчас там, где – ты, это – долг каждого, всех нас, и на всю последующую жизнь эта война будет измерителем наших (нрзб) и сил, кто выдержал и перенес все испытания – тот настоящий человек.

Обнимаю тебя

Отец

25 марта мне исполнится 47 лет (дальше неразборчиво) в этом возрасте сделал больше, чем отец…

Пиши. Прости, что пишу редко и обещаюсь писать тебе длинные письма-разговоры».


Письмо Эвальда сестре от 21 марта:

«Здравствуй, Идастик!

Ты не обижайся, что я не писал тебе. Это просто потому, что я не знал, что ты думаешь сама о своем будущем, так что тебе особо писать было нечего, кроме того, что я папке и мамастику писал. Теперь другое дело. Очень был рад твоему письму. Это хорошо, что ты не относишься легкомысленно к своему будущему. Решать, куда идти после школы – очень трудно. Я сам ведь очень много думал в 41 году. Разница, правда, была. То время, такое счастливое и буззаботное, делало мое будущее в моих глазах радужным и романтическим. Вот я тогда и пошел в ИФЛИ, как шли многие. Но шел я без уверенности в том, что фил. фак. – тот самый, куда мне стоит идти, чтобы отдать этому делу всю жизнь.

Я ведь очень мечтал тогда работать в кинематографии (по секрету – мечтаю и сейчас), но идти в искусство со школьной скамьи – я чувствовал, что нельзя. Вот и выбрал я такой факультет, который не исключал бы возможности работать там, где мечтаешь, и вместе с тем позволял бы максимально использовать время для того, чтобы приобрести для себя знания необходимые везде и всюду. Я ни с кем не посоветовался тогда. М.б. если бы я поговорил тогда с папкой, рассказал бы ему все, то думал, судьба моя сложилась бы иначе, лучше. Но я все-таки не жалею, что получилось все именно так. Много людей и событий мне пришлось познать не по книгам, а в натуре, чего бы я никогда не получил на факультете. Но во всяком случае мое будущее для меня сейчас очень неясно. Я сейчас себе не принадлежу, и не могу знать, как все сложится после войны… Вот учти все и подумай. Подумай и не решай сама. Обязательно с папкой потолкуй. Ведь у тебя хоть нет окончательного решения, но, я знаю, есть в глубине души какие-то мечты. Я даже немножко догадываюсь, какие…

Знаешь, в МГУ есть очень интересный факультет – психологии. Даже, кажется, отдельный институт при МГУ. Сходи, познакомься! Я на своем факультете немного столкнулся с этой наукой. Очень и очень интересно. Возникновение самой высокой формы материи –человеческого мозга, природа мысли, сознания… Сходи.

Ну, всего доброго. У нас весна еще не начиналась. То тепло, то снова холод и снег…

Твой брат Вальдек

P.S. Только на грамматику обращай внимание – не сурьезно, а серьезно. Да и с запятыми неладно».


Письмо от Василия Павловича от 7 апреля:

«Родной наш, любимый!

Редки от тебя письма, а хотелось бы хоть строчку почаще. Получил ли ты мое письмо, в котором я писал о своем впечатлении от Зайналова? Меня беспокоит твое положение и хочется что-то сделать, чтобы оно улучшилось. Напиши, что тебя больше устроит, и я постараюсь все сделать.

От Ирины мать получила письмо с дороги. Поехала она в хорошем настроении. В Москве ей дали письмо к командующему, - так что беспокоиться за нее нет оснований.

В моей жизни все по-старому – пока все в проектах и замыслах, но пишется с трудом. Пьесу хотят вытащить в Москву, в театр им. Ермоловой (шефствует над театром Хмелев).

Усиленно просят писать для кино, но я все не решаюсь, хотя знаю, что ты тоже хотел бы прочитать мой сценарий. А может быть и в самом деле попробовать? Пока для ознакомления дал в сценарную студию пьесу.

Зейналов сказал, что у тебя плохо дело с табаком. Мы могли бы прислать – напиши.

Ида была очень тронута твоим письмом, но отвечать тебе не торопится, - ей все еще не ясно, куда же она поступит. С утра до полночи занимается – уроков много, а ей хочется получить пятерки, чтобы попасть в вуз без экзаменов.

В Москве сейчас зима, валит снег, а в квартире прохладно – не топят, ссылаясь, что на дворе апрель – весна.

Если у тебя есть адрес Рейнгольда, то напиши ему, чтобы он вернул книги, взятые еще при тебе.

Пиши! Обнимаю тебя,

Отец».


Письмо от Василия Павловича от 22 апреля:

«Здравствуй, родной наш!

Получили твое маленькое письмо, в котором ты обещаешь прислать большое. Я жду его с нетерпением.

Твои соображения, что нынешняя твоя работа даст тебе возможность втянуться в работу и подготовиться к более сложной, боевой обстановке, правильны. Я теперь спокойнее думаю о тебе, а возможность побыть еще раз дома радует нас, и мы ждем тебя с нетерпением. Есть о чем поговорить, и у тебя теперь уже больше впечатлений…

От Ирины письма к матери еще с дороги, которая оказалась трудной и долгой. Я постараюсь через нашего постоянного представителя на том фронте узнать точнее, куда она получила назначение, об этом просила меня и Мария Ильинична, которая еще не теряет надежды выручить ее, так как состояние здоровья Ирины, по ее мнению, дает основание надеяться на это, тем более, что так же думают и некоторые т.т. здесь.

Заходил Гросман с молодым человеком в шинели, - принесли твою фотокарточку, которую брали для школьной выставки. Я прочитал Гросмиану выдержку из твоего письма с просьбой передать твой адрес Верблюду. И вдруг молодой человек пробурчал:

- Это я Верблюд.

Я и мамастик были очень смущены, но сам Верблюд отнесся к этому без обиды. Он сказал, что адрес твой у него есть и он уже послал тебе два письма.

Заезжал майор Замарась (?), ночевал, рассказывал, что юбилей училища прошел торжественно, взял твой адрес.

Правила стрельбы постараюсь достать и выслать бандеролью.

Жизнь наша идет по-прежнему. Я никуда еще не выезжал. Работаю сейчас над новой пьесой. Ответа от театра им. Ермоловой пока нет. Смотрели с Идой в театре Красной Армии пьесу «Сталинград», - интересного мало. Заходил Гр. Исак. – в июне кончает свой курс рентгенотерапии и возможно уедет куда-нибудь в крупный провинциальный город. Здесь с семьей у него все порвано.

О Пончике ничего не слышно.

Пиши, когда тебя ожидать.

Вот уже освободили Артек. Мы вспоминаем, как встречали тебя на Курском вокзале, а ты приехал из Крыма с какими-то камнями, черномазый, но окрепший. Как будто совсем недавно это было! И еще я вспоминаю Анапу – крабы, мухи, блохи и много винограда, которого тебе нельзя было есть. Детство твое крепко связано с югом – Анапа, Коктебель, Сочи, Артек – есть, что вспомнить с благодарностью к этим чудесным местам. Еще побудем там! Эх, жить бы там, а не в нашем Переделкино. Но вряд ли и в Переделкино удастся пожить летом – сложная это проблема.

Отец».