• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

1943 год (часть 2)

Письмо Василия Павловича от 20 марта 1943 г. (продолжение предыдущего)

Родной мой!

Вот я уже дома. Все благополучно, чувствую себя великолепно. Дней через 10 буду наступать на ногу и выйду на улицу.

Нашел письмо твое, очень давнее и письмо от Петрова, в котором он сообщает, что ты был болен – о чем мы не знали от тебя… Теперь я знаю, что выпуск ваш состоится числа 15/IV или 1/V. Петров пишет, что нашу просьбу он удовлетворит, если будет наряд на этот фронт сверху. Советует поговорить в Гунарте (?). Сегодня по дороге с аэродрома я говорил с нашим генералом – редактором, который встречал меня, и он сказал:

- Все сделаю и ваше желание будет исполнено.

Он на ветер слов не бросает. Так что я теперь абсолютно спокоен и рад скорой встрече с тобой, а еще больше за мамастика и Иду, которые так долго ждут этой радостной минуты.

Посылаю письмо т. Петрову. Он прислал очень любезное письмо, в котором сообщал, что ты из-за болезни немного отстал по программе, но догонишь, благодаря твоим способностям, и он обещал тебе помочь в этом. Передал ли ты ему книгу мою «Родной дом», которую я послал на твое имя, но с надписью для Петрова? Он просил прислать книгу, по-видимому, она пришла после его письма.

Итак, мой родной, все хорошо. Обнимаю, желаю крепкого здоровья и бодрости. Напиши, чем хворал? Готовимся к встрече тебя.

Твой отец

P.S. Комвзвода твоего не заехал, а опустил письмо в г. Горьком. Попробую послать тебе табак через И.Ф. Попова, который едет в Свердловск 25/III.

Отец».


Письмо Василия Павловича от 30 марта 1943 г.

«Дорогой мой!

Только что прочитал твое письмо от 16 марта, - так долго не было от тебя писем! Горько мне было читать о том, как ты ждал меня и все еще ждешь, а я не могу приехать… Теперь ты уже знаешь из моего письма от 20 марта, почему я не могу выехать к тебе. Здоровье мое сейчас в хорошем состоянии, но больная нога приковала меня к одному месту, придется посидеть дома с месяц, пока не зарастет трещина на пяточной кости.

Корреспондент «Кр. Зв.» Смуглай разговаривал с тобой по телефону из Свердловска уже после твоего письма, и из этого разговора мы узнали, что выпуск твой состоится, по-видимому, в мае. Но так или иначе мне твердо обещали удовлетворить нашу просьбу относительно Зап. фронта.

Об этом я думаю каждый день, каждый час. В этом мне помогают, и я уверен, что в мае мы увидимся с тобой в Москве непременно. Мама уже готовится к этому радостному дню, делает запасы вкусных вещей.

Я провожу время в кресле за машинкой. Написал рассказ и очерк о Белом, напечатанный в «Кр. Зв.», который всем очень понравился в редакции, а Гр. Исакович пришел вчера, чтобы выразить свое восхищение. Рука его по-прежнему на перевязи, пальцы не сгибаются, но настроение у него прекрасное, и мы много смеемся. О повести я тебе уже писал, что ее хорошо приняли в «Новом мире», а в «Сов. Пис.» еще читают. Хорошо отзываются в литературной среде и о книжке рассказов «Родной дом». Пьесу утвердили в Главреперткоме, правда, с рядом досадных купюр. Теперь ее можно и печатать, и ставить, но пока я не стану ходить, придется обождать.

Погода у нас стоит серая, пасмурная. Снег со двора почти сошел. Я выхожу на балкон и любуюсь грязными ручьями… Когда приедешь, то мы с тобой уже походим по Москве. Я дам тебе хорошие простые сапоги, почти новые, у меня есть другие, хромовые. Есть у меня для тебя и снаряжение – пояс, портупея, фляжка, которую наполним чем-нибудь вкусным.

Ким в Москве, учится в авиационном институте – будто бы не призван, потому что у него плохое зрение… Яша Коновалов призван в Ташкенте, и, кажется, уезжает уже на фронт. Твой учитель математики Баратынский умер скоропостижно, о чем вся школа скорбит.

Думаю сейчас о второй книге, которая будет продолжением первой. Я расскажу о возвращении к жизни Валерия, который в конце первой книги серьезно ранен. Потом думаю отправить его в заграничное путешествие (Америка), где он увидит мир шире и с новых сторон. Эта книга будет потрудней, но я хочу встретиться со студентами-фронтовиками Красавченко и Пчелинцевым, которые побывали в США, и добуду у них необходимый материал. В общем, замыслов у меня еще на две книги. Это радует меня. Будет, кажется, у меня и еще одна радость, но о ней напишу уже после того, как она станет реальностью.

Обнимаю тебя, мой любимый, хороший. Ждем тебя с нетерпением и великой радостью.

Отец».


 Письмо Василия Павловича от 31 марта 1943 г.

«Родной мой!

Только что мне позвонил редактор и сообщил, что он разговаривал с зам. нач. Глав. арт. упр. Генерал-майором Прочко относительно дела, которое имеет такое важное значение для нас с тобой, и Прочко сказал: «Все будет сделано».

Таким образом теперь ты можешь быть уверен, что твое желание будет исполнено.

Мы послали тебе 500 рублей. Посылку никак не удается послать, а хотелось бы угостить хорошим табаком. Ну, уж потерпи немного.

Когда будешь ехать через Свердловск, т м.б. тебе понадобится содействие в получении билета. Ты зайди к нашему корреспонденту по Уралу, тов. Смуглому, который разговаривал с тобой по телефону из Свердловска. Он работает в газете УралВО – редакция помещается в здании УралВО, во дворе, - туда можно пройти без пропуска и там ты сможешь даже переночевать, если нужно. Смуглый поможет тебе во всем. Если его не будет, то обратись к редактору и объясни, кто ты.

Обнимаю, целую крепко, привет от мамы и Идочки

Отец».


Письмо Василия Павловича от 10 апреля 1943 г.

«Родной мой!

Сейчас получили твое письмо от 27 марта, из которого узнали, что мое письмо от 20 марта ты уже получил и очень быстро. Письмо Петрову я послал непосредственно, и сообщил ему, что Гупарт сделал все, что нужно. Теперь мне известно, что изГупарт послано указание, чтобы тебя прислали в его распоряжение, а уже здесь будут решать, куда дальше. Таким образом сделано все, что нужно, и мы увидимся, думаю, что ты успеешь здесь и книгу прочитать и немного передохнуть. Ведь тебе приходится наверстывать пропущенное в январе, а там – экзамены. Ужасно досадно, что на твое и без того не очень богатое здоровье навалилась эта январская хвороба.

О себе я уже писал – сижу, лежу, читаю, стучу на машинке иногда. Нога не беспокоит, но опираться на нее нельзя, и, видимо, это еще надолго. Во всяком случае к маю я не смогу еще бросить костыли, и, следовательно, не смогу и приехать. Да это теперь теряет свой смысл, так как мы с тобой обо всем переговорим в Москве, в спокойной обстановке.

Очень жаль, что книжка моя для Петрова так и не дошла до тебя. М.б. пошлю ему еще раз непосредственно. Не знаю, правильно ли я сделал, что не послал тебе (нрзб)? Они тебе нужны сейчас, а с другой стороны было боязно, что пропадут в дороге, как мой «Родной дом».

Был у меня Ревзон (?). Прочитал повесть и когда стали разговаривать о ней, то вдруг обнаружилось, что твой приятель путается в двух соснах, - ушиблен всем, что они прошли (далее нрзб). Он изложил свои взгляды на бумажке и я берегу ее, чтобы ты сам мог убедиться в этом. А между тем, по его словам, Черимшев (?) (теперь он декан факультета) считает его «выдающимся студентом». Черимшев придет в ужас, если увидит эту бумажку. (далее нрзб)

С нетерпением ждем дня встречи и хотя она как будто, судя по твоему письму, откладывается до середины мая, это нас не огорчает, да и время мчится так, что не успеешь оглядеться.

Приписка сверху: «Ревзон сказал, что Заринка пыталась перейти в ГИТИС, но не выдержала экзам. и теперь в каком-то институте боеприпасов».

Обнимаю тебя, наш любимый,

Отец».


Письмо Василия Павловича от 24 апреля 1943 г.

«Родной наш, любимый!

Получили твое письмо от 8 апреля. Судя по его содержанию, ты еще не получил мое письмо, в котором я писал, что вопрос о длительности твоего пребывания в Москве будет зависеть не от Сухого Лога, а от Гупарт, в распоряжение которого ты приедешь. (нрзб)

Думаю, что времени будет достаточно, чтобы прочитать повесть…

Сейчас ее читают в различных инстанциях, мнения резко расходятся, но это только укрепляет меня в сознании, что я писал так, как нужно.

Мы ждали тебя уже в апреле. Теперь, как ты пишешь, нужно ждать до июня. Время это промчится быстро. Ты все же просишь, чтобы я приехал. Это будет зависеть от моей левой ноги. Сейчас она в хорошем состоянии, но без костылей я еще не могу передвигаться и никуда из дома не выхожу. Если дело пойдет на выздоровление быстрей, то м.б. мне удастся приехать. Хотя все же это будет сложно для меня. Главный же вопрос, ради которого я раньше собирался приехать, теперь будет решаться здесь. Петров, очевидно, уже знает об этом.

Напиши, нужно ли тебе что-нибудь подготовить из снаряжения? Табак тебя ждет и досадно, что тебе приходится покупать всякую дрянь. Денег еще вышлем, чтобы хватило на дорогу. Мама спрятала от меня пачку душистого трубочного табаку – бережет для тебя, а ты ничего не написал о трубке, и я уже думаю, что ты не получил ее.

Обнимаем тебя

Отец».


Письмо Василия Павловича от 15 мая 1943 г.

«Родной наш, любимый!

Остались считанные дни до нашей радостной встречи… Как бы ни хотелось мне ускорить ее, приехать к тебе, чтобы вместе провести в дороге несколько лишних дней, я лишен этой возможности: еще с месяц я должен пользоваться костылями. Я получил письмо от Петрова, где он сообщает, что ты окреп после болезни, хотя ты об этом нам ничего не писал. Я просил его сообщить мне, поступило ли от Гупарт указание относительно тебя. Думаю, что оно уже получено у вас. Во всяком случае об этом говорил мне нач. ГУПАРТа. Но еще раз позвоню ему и проверю.

Дела мои творческие сейчас несколько затормозились – пишу мало (больше читаю, а когда читаешь и видишь, как писали до нас, становится страшно, и не решаешься писать). Связывает меня и ожидание: что скажут вверху о повести? Двое там уже читали – отношение к повести хорошее, но, по-видимому, понадобилась более высокая санкция, а это требует времени. Пока обдумываю вторую часть, которую я должен написать за лето. Планы у меня большие: хочу отправить Валерия в Америку, на студенческий всемирный конгресс, чтобы там он увидел «большой мир». Но это потребует новых материалов, которые еще нужно добывать. Если, кроме того, позволит и обстановка, а она может быть очень напряженной. Мы, по-видимому, сейчас на вершине горы, предстоит крутой спуск. И вот мне вспоминается, как мы спускались с горы Бештау на Кавказе к Железноводску. Оказалось, что спуск – дело трудное, он (нрзб) нас не меньше, чем подъем: очень трудно сохранить равновесие, несет вниз, ноги дрожат, я уже пробовал ехать верхом на палке. У меня потом на другой день все время дрожали ноги…

Погода у нас хорошая – ясная, теплая. На балконе зеленеет фасоль – это моя дача, здесь сижу и греюсь на солнышке. Мамастик весь день в хлопотах по хозяйству, по магазинам. Ида готовится к экзаменам и очень трусит.

Мы послали тебе по телеграфу 500 руб. и завтра еще пошлем столько же по телеграфу. Что касается способа передвижения от Свердловска, то лучше, пожалуй, надежнее ехать поездом, ибо самолетом можно прождать из-за погоды несколько дней.

Ну, кажется, это мое последнее письмо. Второе уже не застанет тебя.

Обнимаем тебя, наш дорогой, желанный

Отец».


Письмо Василия Павловича от 15 июня 1943 г.

Родной наш, любимый!

Только что узнал я в учреждении, которое вами руководит, что выпуск твой состоится 15 июля. А мы уже каждый день ждали тебя, и мама даже приготовилась дежурить на балконе, чтобы не пропустить тот момент, когда ты появишься во дворе, со стороны метро…

Ну что же – и этот месяц пролетит незаметно и для нас и для тебя, а вино, приготовленное к встрече, станет на один градус крепче. Живем мы по-прежнему одним – ожиданием твоего приезда. Я уже хожу с палочкой и совершаю ежедневно маршрут от квартиры до поликлиники (на Кр. площади), а иногда захожу в Александровский сквер и сижу среди чудесной зелени с книжкой.

Ида перешла в десятый класс, помогает маме, которая устает от вечной беготни и работ. Заходит иногда Гр. Исакович. Он намерен переквалифицироваться на рентгенолога.

Повесть мою все еще читают в разных инстанциях. За это время я написал еще главу, как бы заключительную к первой книге – свел концы с концами, завершил сюжетно линии моих героев и таким образом с этой главой книгу можно выпускать и отдельным изданием – она имеет теперь законченный вид. О второй книге пока не думаю – слишком сложна она по материалу, придется обождать. У меня уже зреет мысль написать вместе с тобой «Дневник артиллерийского офицера». Мне кажется, что можно сделать очень интересную вещь и очень нужную о том, как вживается молодой артилл. командир в боевую обстановку, как складываются отношения между людьми и какими они должны быть…

Форма дневника дает возможность показать естественное течение жизни без насилия над фактами во имя сюжета, что неизбежно в повести, а, с другой стороны, представляет больше удобства для автора – больше простора для размышления, больше внутреннего тепла, искренности и убедительности. Начать его нужно с того момента, когда наш герой надевает погоны офицера и, закончив училище, едет в часть: дорога, мечты, ожидания… Как и всякая художеств. вещь, «Дневник» требует предварительного плана. Мы с тобой обсудим его, наметим. Важно, конечно, накопить жизненный материал. Это требует времени – ведь тут все дело в «мелочах» жизни, повседневного быта.

Вещи, о которых ты писал, постараемся приготовить. Деньги то, верно, уже прокурил? Пришлем еще на дорогу.

Обнимаем тебя и ждем, ждем…

Отец».


Письмо Эвальда от 4 июля (написано карандашом, выцвело, многое неразборчиво):  

Здравствуй, дорогой мой папка!

Не писал я тебе вот уже несколько месяцев. Все думал, скоро увидимся. Но вот вышел срок, на который нам обещали выпуск – июль, но о выпуске ничего не слышно. Мы начали уже в июне собирать чемоданы (?), сдали половину, вдруг – бац – еще месяц. А потом перевели в другой батальон и наш набор, по слухам, должен выпускаться не то в октябре, не то в ноябре… Настроение отвратительное. Чувствуешь себя беспомощным, только и сидящим в тылу затем, чтобы хлеб в деревне перерабатывать (?).

Телеграмма из ГУПАРТа попала случайно в мои руки. Я (нрзб) ее – только не генералу, а в (нрзб) отдел – не знаю, дошла ли она по адресу. Боюсь, что нет. Тут в июле выпускается два десятка человек – в их числе Воронов, (нрзб). Я, по всем приметам, должен был попасть в их число – оценки у меня почти все отличные, да и та телеграмма. Но я (нрзб) учить осточертевшие простые вещи. Сегодня – завтра пойду к Петрову, спрошу у него (нрзб) помочь, если надо.

(Конец письма неразборчив)

Ну все, пока, Вальдек».


Письмо Василия Павловича от 21 августа 1943 г.

«Родной мой!

Получил твое письмо и был очень удивлен и огорчен твоим настроением, желанием поскорей уехать хотя бы с маршевой ротой… рядовым! Откровенно говоря, это же детские рассуждения. Не для того государство учило тебя целый год, чтобы посылать рядовым – армии нужны квалифицированные офицеры-артиллеристы. Во-вторых, тебе нечего беспокоиться, что для тебя не останется немцев, как ты наивно думаешь. Война, как видно, окончится не в этом году, и тебе останется еще много-много (боюсь, что слишком много!) работы по уничтожению немцев. В-третьих, ты, очевидно, не хочешь повидать нас, маму, Идастика, если отказываешься от этой возможности. Мама расстроена. И все мои старания, чтобы ты приехал в Москву повисают в воздухе. Думаю, что начальство все же сделает так, как указано ему сверху, а не по-твоему. Осталось каких-нибудь месяц – полтора до выпуска, и тебе нечего нервничать. Для охлаждения чувств читай Гегеля и почерпни у него мудрости. Впереди тебя ждут трудные дни, к ним нужно готовится трезво…

Не нравится мне и грубо-солдатский стиль твоих писем – он никак не вяжется с моим представлением о тебе, - тем более обескуражена мама, которая не может вслух прочитать некоторые из словечек…

Я понимаю, что Сухой Лог надоел тебе, но ведь речь идет о днях, а не месяцах, и если тебе не хватает терпения на такое короткое время, то как же ты будешь управлять собой и людьми там, где без терпения, выдержки и спокойствия существовать невозможно? Все это элементарные вещи, и мне прискорбно повторять их тебе.

Теперь я каждый день должен объяснять мамастику, что такое «маршевая рота»? Избавь меня от этих лекций…

Отец».