• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

1943 год (часть 1)

Письмо Василия Павловича от 12 января 1943 г.

«Здравствуй, мой любимый!

Получил от тебя письмо, в котором ты просишь прислать подшлемник. Как жаль, что эта просьба немного запоздала, посылки теперь не принимают, и мы не знаем, как выполнить твою просьбу. Я смогу привезти только в конце февраля, когда уже надобность в подшлемнике отпадет.

Раньше я никак не смогу приехать. Нужно доделать повесть. Дописываю последние страницы, но нужно еще раз пройтись по всему тексту – работы много, а время так быстро мчится, что не успеваю сделать все, что намечено.

Я наводил справки относительно срока твоей учебы, - мне сказали, что остаются прежние, не сокращаются. Таким образом, я не опоздаю. К тому же хочется до отъезда к тебе урегулировать вопрос о твоем будущем, а на это тоже нужно время. Наконец, хочу, чтобы хоть немного смягчились ваши уральские морозы, а то мне будет тяжело «воевать» с ними с моим здоровьем. Ты утешаешь, что зима нынче у вас мягкая, но в то же время сообщаешь, что были морозы и в 48 градусов. Часто мы думаем о том, как трудно приходится тебе в этом климате; одно меня утешает, что климат войны гораздо злей, и к нему ты должен готовиться уже сейчас, чтобы легче было потом. Но такие «поучения» ты, вероятно, слышишь и без меня каждый день…

Фотокарточку твою я увеличил (размер открытки) и теперь у меня на столе под стеклом большой «бах-дях» рядом с маленьким: мы снимались когда-то в Петровском парке, тебе было лет 6 - 7, мы сидим на скамье… И третья – ты возле радиоприемника «Пончика».

Есть твоя большая фотокарточка и у мамы, и у Идастика, и еще одна в запасе – если нужно, пришлю тебе. Хотя ты основательно раскритиковал выражение своего лица, оно мне нравится – оно правдиво и просто выражает внутреннее состояние, м.б. не постоянное, частное, но характерное для тебя в какие-то минуты. Если пришлешь фото с улыбкой, то будет еще лучше! Я смотрю на твое лицо и вспоминаю, что когда ты снимался, у тебя болела нога. Скоро на плечах твоих будут погоны, - и в этом виде зафиксируй себя и пришли. Оказывается, мы сделали правильно, забыв положить в посылку эмблемы, - они тебе не нужны (такого цвета, какой был у старых эмблем). Мне пока еще не присвоили нового звания. Считаю себя «литератором второго ранга». М.б. повысят после повести? Усиленно навязывают мне из Комит. по делам искусств новую пьесу. Думаю над этим. Старая пьеса тоже кое-кого заинтересовала, м.б. увидим и на сцене.

Друзья твои из университета так и не зашли. Говорят, что К-я (фамилия нрзб) уже не учится на философском, а перешла куда-то. Ребята (?) по-прежнему там.

Григ. Исакович, по-видимому, остается в Москве. Шлет тебе горячий привет.

Отыскался мой племянник Сергей Плаксин. Он с первых дней на фронте и теперь нач. хозяйств. упр. одной из армий, но адреса его не знаю пока.

Ты ничего не пишешь о трубке, получил ли ты ее? Ни слова не написал о джемпере шерстяном. Получил ли меховые носочки? Нужны ли деньги? Пиши подробней и чаще. На меня не обижайся, что пишу не так часто – весь в работе.

Обнимаю тебя, мой родной, хороший

Твой отец

P.S. Рисунка твоего, о котором ты писал в последнем письме, мы не получили. Видимо, выпал в пути?».


Письмо Елизаветы Ильиничны от 22 января:

Мой родной, дорогой сынуша! Обнимаю тебя, целую. Редко я тебе пишу, но мыслями рвусь, рвусь к тебе. И что бы я отдала, чтобы только увидеть тебя, побыть с тобой, мой родной мальчик. Ты пишешь, что в марте месяце ты уже будешь ехать оттуда. Мне стало тяжело, когда я прочитала эти строчки. Быть может, ты побудешь у нас недельку – вот было бы хорошо! Сейчас все время слушаем по радио отрадные вести – наши бьют и гонят немцев, много берут в плен. Как хочется, чтобы скорее прикончить их, чтобы тебе только их добивать осталось. Так хочется на это надеяться.

Ну, родной мой, я думаю, что ты получил уже мои тапочки меховые и топаешь в них. Хочется получить от тебя ответ. Ты так и не пишешь нам – все ли ты получил? Как джемпер? Греет ли? Как папина трубка – куришь? Перчатки кожаные. Как мои сухарики – все сушила наспех. Будет ехать папа – пришлю больше.

Папа все хочет бросить курить, и все обещает, и никак не может этого сделать. Я уже обрадовалась его решению, думаю: вот соберу тебе папиросы и табак. Смотрю у меня пропадают коробочки, и это оказывается папа украдочкой от меня. Спрячу от него, думаю не найдет – обнаружил, украл. Сегодня спрятала в надежное место и, думаю не найдет. Сегодня получили от тебя письмо от 11 января. Буду подготовлять тебе все, что тебе будет необходимо, а главное, ложку хорошую, нержавеющей стали.

Ну, мой хороший, родной детка, помни твою маму и хотя изредка пиши мне. Когда выхожу на улицу и ощущаю холод – сейчас же мысль о тебе – как-то ты там на морозе! Одевай на ноги все теплые чулки и тапочки – они тоненькие и хорошо будет в сапоги.

Ну, мой родной детка Вальдек, целую тебя крепко. Нет ни одной минутки, чтобы моя мысль отошла от тебя. Все время о тебе, мой родной, болит душа и хочу скорее к тебе.

Любящая тебя твоя мама

Скоро день твоего рождения и тебе 19 лет».


Письмо Василия Павловича от 25 января 1943 г.

«Здравствуй, мой родной!

Повесть закончил – вернее, написан первый вариант книги. Теперь нужно чистить, шлифовать и т.д., а я так устал, что уже несколько дней не могу даже читать то, что написано. Не нравится мне начало, какое-то вязкое, нужно заново переписать страниц 25-30. Дальше идет лучше, живей. Самое трудное, как всегда, начало – запев, увертюра к повести, где д.б. сказано много и в то же время должен чувствоваться основной лейтмотив всей вещи и все д.б. очень просто, непринужденно и легко, и в то же время интригующе и заманчиво – чтобы читателя взять сразу за шиворот и тащить к своей цели против его воли, чтобы не мог оторваться от книги, - чтобы он чего-то ждал и искал…

Для меня начинаются обычные муки, и нужно какое-то время, чтобы преодолеть «водобоязнь» и прыгнуть в воду, чтобы убедиться – глубоко ли?

А тут еще преследует мысль: нельзя ограничится одной этой книгой, нужно брать шире, соответственно историческим масштабам. А это сейчас очень трудно, хотя и заманчиво. В конце рукописи я написал: «Конец первой книги». Конечно, для меня ясно, что я буду продолжать повесть с тем же героем в центре, но если расширять материал повествования, то нужно уже сейчас вводить в сюжет и новых людей, и новые события, которые я обошел (напр., Москву осенью 41г.). Сейчас у меня повесть – то есть вещь однолинейная, все стянуто вокруг основного героя, и нет ответвлений – это дерево, а не лес жизни. И хочется забраться в этот лес и страшновато – не заблудиться бы!

Пока меня грызут эти сомнения, а внутри уже зреет новая пьеса. Уже набросал либретто пьесы и отнес в комитет по делам искусств, жду ответа. Мне пришло в голову – продолжить жизнь чеховских №Трех сестер», показать их в наши дни. Они состарились, так и не попали в Москву, о которой мечтали, и вдруг сама Москва приехала к ним – эвакуированные москвичи, среди которых и дети тех, кого они любили в молодости. На сцене – два поколения, судьбы которых тесно переплелись. В жизни нового поколения как бы продолжается жизнь сестер и наполняется новым содержанием. Сестры находят для себя ответ на вопрос, который они задавали себе 38 лет назад: зачем мы живем, зачем страдаем? Ах, если б знать!». Очень увлекает меня этот замысел. Но трудность, конечно, велика: нужно сделать пьесу по-чеховски, т.е. на высоком уровне, тонко, задушевно и глубоко. Думается, что должно получиться что-то хорошее, волнующее.

Получил твое письмо от 11 января, где ты просишь привезти «БУА». Буду искать. Но письма от 9 янв., о котором ты упоминаешь, мы еще не получили, а там ты даешь перечень того, что нужно привезти. Так что повтори в очередном письме.

Обнимаю тебя, мой ласковый, мой любимый! Что же ты ни словом не обмолвился о трубке? Или ты не получил ее?

Получил ли ты пятую посылку?

Пиши чаще,

Отец.

Я, очевидно, сумею приехать в конце февраля».


Письмо Василия Павловича от 12 февраля 1943 г.

«Родной мой!

Осталось уже около месяца до твоего выпуска, и я решил, что лучше всего приехать к этому сроку, чтобы, во-первых, на месте добиться желанного направления, а во-вторых (нрзб) поехать в Москву. Мне сказали, что вопрос о направлении решает начальство школы, которое распределяет окончивших по нарядам. Думаю, что мою просьбу удовлетворят. Буду ждать ответ от Петрова и собираться в путь. Я думаю приехать числа 7 – 10 марта, чтобы побыть несколько дней и м.б. написать для «Кр. Звезды».

Привезу повесть. Сейчас заканчиваю шлифовку текста, потом отдам в перепечатку.

К сожалению, не удастся вместе провести дорогой для тебя и всех нас день твоего рождения. Обнимаем тебя.

Мама была очень растрогана твоим ласковым письмом.

Отец».


Письмо от Аиды от 3 марта 43 г.

«Здравствуй, дорогой Вальдашка! Давно я тебе не писала, плохо я исполняю свое обязательство. Но сейчас много приходится заниматься. Наш 9 класс переселили в 635 школу, т.к. мальчиков и девочек разъединили и осталось 9 человек в 9 кл. Поэтому решили нас соединить с девочками 635 школы. Жалко было расставаться с нашими учителями. Только мы привыкли к Константину Николаевичу Баратынскому.

Но вот печальное известие: дедушка заболел и умер 2 марта, как жалко потерять такого замечательного человека и учителя. Произошло это так неожиданно, просто не веришь. Был веселый, жизнерадостный. Сегодня хоронили его всей школой.

От тебя, Вальдашка, давно не получаем писем. Папа к тебе приедет числа 15 марта. Сейчас он поехал на Западный фронт и оттуда к тебе. Он просил меня написать подробно о «Трех мушкетерах», а я все надеюсь, что ты сам эту картину увидишь, когда приедешь в Москву. Все еще до сих пор «Три мушкетера» идут в «Восток-кино». Недавно появилась новая картина «Партизаны в степях Украины», сценарий Корнейчука. Это все, что я о ней знаю. В выходной день пойду и тогда напишу тебе подробнее.

В Москву все приезжают москвичи, бывшие в эвакуации. Приехала Века Панферова – кажется, стала умнее – жизнь ее тряхнула, но это ей только на пользу.

Приезжал в Москву Вовка Иллеш, лежал в госпитале, выздоровел, поехал на фронт и снова лежит в госпитале – воспаление легких. Здорово возмужал, я его не узнала. Вообще за этот год все ребята стали серьезнее, многих трудно узнать. Но есть и такие, на которых не действует и война. Вот Юрка Леппе остался тем же байбаком, работает чертежником.

Вот сейчас только что передали в последний час: наши войска заняли Ржев и Льгов. Это папа там действует. Хороший у нас папа! Перед отъездом закончил пьесу и повесть «Московские люди». Пьесу разрешили ставить на сцене. Повесть вышла очень интересная. Читаешь и сразу представляешь каждого героя повести, так он глубоко изучил характер каждого.

Скоро ты прочтешь эту вещь.

Пока до свидания!

Аида

3/III – 43 год, Москва, 11 часов

Посылаю два листа бумаги – это от мамули».


Письмо Василия Павловича от 18 марта 1943 г.

«Здравствуй, любимый мой, родной!

Давно я не писал тебе, давно читал твои письма. С 30 февр. я уехал на фронт, рассчитывая пробыть всего дней 10, а потом ехать к тебе. Но обстоятельства сложились так неблагоприятно, что все мои планы рассыпались в прах.

Вместе с фотокорреспондентом я выехал на Калининский фронт. Здесь соединился с киногруппой фронта и вместе с двумя кинооператорами в их крытом грузовике отправился к городу Белому 6 марта. Ожидалось, что мы овладеем этим городом в ближайшие дни.

Кинооператоры оказались очень славными и интересными товарищами. Один из них узбек Малик Каюмов и второй его ассистент Алексей Семин, оба молодые, энергичные, веселые, умные. Семин окончил ГИК только перед войной, Каюмов – самоучка, видимо, талантливый…

Так мы ехали около 150 км, беседовали, спорили и время шло незаметно. Наконец, нам сказали, что Белый будет взят штурмом числа 10 – 11 марта. Действительно, 10 утром наши войска вступили в город. Мы вошли вместе с саперами в город, добрались до центра. Все кругом было густо напичкано минами…

Было уже поздно, вечерело – и мы решили на другой день основательно осмотреть город с раннего утра.

Утром 11 марта мы уселись в свой грузовик и поехали в Белый. Впереди нас шли какие-то машины, артиллерийские упряжки, оставалось до города ¾ километра. На пути нашем через шоссе оказалась канава, засыпанная снегом. Наш грузовик поравнявшись с этой канавой остановился, а Семин вышел, чтобы помочь шоферу лучше проехать. Слышим крики: «Левей, сюда!» Наш грузовик тронулся. И вдруг я услышал подлинно оглушительный взрыв… Я очнулся на снегу, на правом боку. Рядом со мной лежал фотокор Пригожин, а поодаль сидел Каюмов с окровавленным лицом.

Только тут я сообразил, что произошло несчастье – мы наткнулись на противотанковую немецкую мину, не обнаруженную саперами. Я увидел обломки нашего грузовика. В ушах еще стоял звон взрыва, и я чувствовал запах его – противный запах сгоревшей взрывчатки…

Пробую подняться – не могу. Возле лица на снегу вижу остатки своих очков – половинки! Капли крови. Чувствую, что на голове нет шапки. Левая нога мне не подчиняется… Пригожин тоже пробует свою ногу – и она как-то странно подвертывается. Шофер перевязал мне голову, помог привстать. Кто-то притащил валенки. Мне сняли сапоги. Я с радостью обнаружил, что крови на ногах нет. Но встать не могу… Хочу сказать, чтобы меня подняли, а слов нет, никак не могу вспомнить, как они произносятся, а в ушах звон и все тот же противный запах взрыва. Наконец, подъехали какие-то сани и нас подняли, уложили и повезли.

Отделался я легкими ушибами, шрамом на темени; микроскопический осколочек пробил полушубок, гимнастерку, две рубашки и впился в правое плечо. Я ушиб левую ногу в ступне. В общем, мы счастливые люди!

Когда мина взорвалась, весь поток осколков и воздушной волны пришелся на заднюю часть грузовика, это спасло нас. Там стояла железная печь, которую потом обнаружили метрах в 20. Спасло нас вообще специальное оборудование грузовика: пол был обшит листовым железом, мы сидели на ящиках, наполненных металлическими коробками с пленкой и всяким кино-имуществом. Взрывом нас подкинуло метра на четыре и швырнуло на землю. Очевидно, я потерял сознание на несколько минут, но Каюмов был покрепче и утверждает, что он ощущал это «вознесение» на воздух. Удивительно, как не загорелся бензин – иначе нам было бы плохо. В общем, нам повезло. Здорово. Все отделались легко: у Пригожина перелом ноги, у Каюмова тоже.

Нас отвезли в полевой госпиталь, перевязали и отправили дальше. Пишу тебе из госпиталя по пути в Москву. Чувствую себя хорошо (не преуменьшаю, не обманываю тебя!). В ноге уже не чувствую боли и при помощи костыля даже хожу в уборную. Через несколько дней (или недели через две) не буду нуждаться ни в костыле, ни в госпитале; ожидаем самолет, который должен доставить нас в Москву, и я поеду прямо домой. Мамастик и Идастик, по-видимому, до сего дня еще не знают об этом происшествии, и я просил в телеграмме в редакцию не сообщать им ничего до моего приезда, чтобы зря не волновались. А тебе описываю все подробно.

Очень досадно, что это обстоятельство помешает мне приехать к тебе. Но я надеюсь, что ты сам приедешь и мы непременно увидимся. Посылаю второе письмо полковнику Петрову, которое вручи ему немедленно. На первое мое письмо я не получил от него ответа до отъезда на фронт. Возможно, что ответ уже есть в Москве. Думаю, что они удовлетворят нашу просьбу, и ты будешь сражаться на Западном и побываешь дома.

Родной мой! Вот и я на старости лет получил свою крохотную долю вражеской мины. Счастлив, что все-таки жизнь на нашей с тобой стороне, и это как-то даже радостно сознавать – чувствуешь, что точка опоры у нас с тобой прочная, что жизнь за нас.

Сейчас мне пришло на память следующее комическое ответвление этой истории: когда я уезжал на фронт, Гр. Исакович принес мне ватные брюки и уговорил надеть их. И вот совпадение. Я в этих брюках налетел на мину так же, как Гр. Исакович в этих же, кажется, брюках тоже налетел на мину на этом же фронте и его выбросило из машины и он сломал себе руку.

Зловещие брюки!

И второе приходит мне на память – наши с тобой споры о роли кино. Теперь я готов признать, что кино в моей истории сыграло великую роль…

Второй кинооператор, Семин, который в момент взрыва находился метрах в 10 впереди, и указывал дорогу шоферу, рассказывал, что он видел, как наш грузовик подпрыгнул, и в воздух полетели кассеты с пленкой, сапоги, печка, какая-то вата… Шофера выбросило из кабинки метров на 10 – никаких ушибов! Грузовик разлетелся в щепы – от него остался один лом. Погибли кадры, снятые в Белом накануне.

Пишу тебе имея на носу левую половинку очков – одно стекло уцелело и это дает мне возможность читать, делать записи. Но в первые днимне как-то даже не пришло в голову, что можно работать с одним стеклом. Товарищи посмеиваются, говорят, что я как англичанин – с моноклем…

В палате нашей весело, тепло, но хочется поскорее домой, за машинку. Пришли двое гитаристов, услаждают нас своей музыкой. Библиотекарша прислала пачку книг, среди которых мои «Глаза» и «Жизнь». Санитарки очень изумлены, что «сам автор попал в госпиталь»… Чудесные люди! Простые, сердечные, ласковые. Только здесь по-настоящему видишь наших замечательных жизнерадостных русских людей. Я даже рад, что судьба дала мне возможность лично испытать на себе прозу войны – авось моя поэзия будет от этого крепче, серьезней, взволнованней…

Обнимаю тебя, мой родной, любимый, и желаю тебе так же благополучно преодолевать лишения войны.

Отец».