• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

1942 год (часть 1)

Письмо Эвальда (без даты):

В Чистополь Татарской АССР, ул. Бебеля, д. 61 а (передать Ел.Ил. Ильенковой)

Обратный адрес: Ашхабад, МГУ, философ. ф-т, Ильенков Эвальд

«Здравствуйте, мама и Идастик!

Простите, что долго не писал – не о чем. Все дни одинаковы. Сначала – на лекциях, потом – в столовой.

С питанием здесь сейчас лучше. В магазинах много рыбы – на Каспии сейчас путина. Столовые поэтому разгрузились. Я и до сих пор питался хорошо: часа по два каждый день работаю в буфете, и за это сыт. Покупаю молоко, простоквашу и т.д. Скучаю по картошке: здесь ее нет.

Ну, мамастик, когда попадем под одну крышу, берегись моего аппетита! Я съедаю до 10 супов сразу! А через полчаса опять голоден.

В общем, все хорошо.

Надеюсь, что до осени сможем увидеться.

Пока! Вальдек»


Письмо от Юрия Малышкина (Пончика) от 7 июля:

«Здорово Вальдуха!

Наконец, ты снова заговорил. Я уже начал гадать, куда ты провалился. Думал ты на сель.хоз. работах, ан нет, оказывается, домой парень собрался. Представляю твою обиду, когда не удалось вырваться из Ашхабада. Ну ничего, я уверен, что ты недолго там будешь, ты ведь 1924 года.

У меня пока никаких успехов в отношении дальних дорог. Школа переводчиков ответила отказом. Минометные курсы, которые я кончил в академии, почти ничего не принесли (мой год непризывной). Быть может, скоро аттестуют нас как ст. сержантов или мл. лейт., но едва ли; больно бестолковый здесь народ, неразбериха сплошная. Теперь меня забрали на всевобуч, командиром, обучать разных почтенных отцов семейств, муштровать их, хотя они почти все в 2 – 3 раза старше меня. Представляешь картинку! Но это меня не удручает, все-таки у дела. Академия дала нам громовые (?) справки, мы напоследок стреляли из минометов, все было хорошо, все «что-то делали», а теперь… опять старая скука.

Однако я не теряю надежды попасть в армию, бью в разные точки, может где-нибудь и получится. Вспомни прошлую весну, или даже лето, когда я поступал в экстернат, какими противоположными теперешним были желания.

Твой старик Бутковский еще счастливец перед нами, я совсем одичал по отношению к музыке. Как то раз водил я караул на охрану выставки трофеев в городской парк. Там впервые в Самарканде (!) выступал симфонический оркестр. И что же я увидел: человек пятнадцать ремесленников музыки. Они уродовали Чайковского. Я ушел опять охранять немецкие пистолеты. Целый год не слышал ничего «настоящего».

От Вовки (Речь идет о Владимире Иллеше, соседе по дому и другу детства) я получил два письма. Почти ничего не пишет о себе. Не советует мне быть переводчиком. И самое главное печальная новость, которую ты быть может знаешь. Под Москвой убиты Марк Левин и Кацуля (из твоего класса), Левка Евстюгов тяжело ранен. Кто теперь будет истязать нас губной гребенкой?

Ты писал, что в Ашхабаде Ленка Арского. Что слышно о самом Шурике Арском – парне пролетарском? Коли знаешь, напиши.

Как тебе нравится здешняя температурка? В Самарканде говорят «тепло», то есть днем на солнце 50-60-70. Пока ничего переношу. Живу на подножном корму – вишне и урюке, но к сожалению скоро конец этим благам. У вас наверное еще паршивее климат – Кара Кумы. В общем все говорит за то, что надо стараться удрать из этой сковородки. Да и нехорошо себя как то чувствуешь, что удрал из Москвы. Старайся, старайся и старайся променять «прекрасную столицу солнечного Туркменистана» на что-нибудь другое, получше, а я навострю лыжи из «экзотического сказочного Самарканда».

Ну азиат пока! Желаю, чтобы скоро снова стали европейцами. Пиши почаще, как дела

Привет Пончик»


Письмо от Юрия Малышкина (Пончика) без даты (вероятно 1942 год):

«Здравствуй Вальдуха!

Получил твое письмо. Наверное, и ты получил уже мое первое. О Богрике (Вероятно, речь идет о Севе (Всеволоде) Багрицком, погибшем в 42 году. Он тоже был соседом по дому) я узнал от твоего отца – он прислал мне на днях открытку с твоим адресом. Относительно лета; пожалуй, я не буду поступать в МГУ, если даже это было бы возможно. Честно говоря, сейчас не до геологии. Меня возможно переведут скоро из парашют. в мотопехоту (мотоцтиклисты) или автоматчики, т.к. наша группа до сих пор не занимается. Тогда будет легче попасть на фронт, а у меня сейчас те же мысли, какие были у тебя 16 октября (помнишь партиз. отряд), так что как видишь камешки пускай подождут до конца войны. Хватит сидеть в этом Самарканде и тратить себя на пустяки. Этой тошной жизнью я сыт по горло.

Что ты так мало пишешь о Вовке? Неужели он только и написал о кобыле? Напиши, на каком он фронте, куда уехал из Москвы, вообще поподробней, а то от него придет ответ дней через 40. А знаешь, любопытство разбирает. Кстати сколько времени идет до него письмо. Мы с тобой рядом, а последнее письмо перло 15 дней!

Ну в общем отвечай поскорей, да и так пиши, как что новенькое будет. С геологией значит подождем, а впрочем… нет не надо. После войны веселей будет учиться, коль живы будем. А мы не ницшеанцы, а должны быть оптимисты, как Лепан. Последний написал мне трагическое письмо и предложение мира. Он настоял на своем и учится в школе фельдш. Уже ответил ему.

Привет

Пончик».


Письмо от Елизаветы Ильиничны от 28 июля:

«Дорогой мой, родной сынуша, ты, конечно, уже в Свердловске. Скоро я услышу по телефону твой голос… Большего я пока не хочу. Сейчас я спокойна, как никогда – ты там с Григорием Исаковичем. Я знаю, тебе с ним хорошо. Мы вчера с папой сидели и хотели представить тебя там вместе с Гр. Ис. вы будете много смеяться и вам будет хорошо, хорошо… В сентябре папа обязательно побудет у тебя, это мы сейчас так думаем, а если сложится что иначе, ты будешь с нами. Не меняй настоящее на что-либо другое – учись здесь.

…У меня сейчас два желания – одно увидеть тебя и побыть с тобой, второе – если бы ты поменьше курил. Помнишь, как ты когда-то агитировал папку не курить, читал ему всякие лекции о вреде, а тебе сейчас там, без мамы, курение вредно, как никогда. Послушай и меня, и Гр. Ис. тоже не курит.

Целую тебя, мой дорогой мальчик, обнимаю, твоя мама».


Письмо от Василия Павловича от 9 августа:

«Родной мой!

Мы бесконечно рады, что ты наконец вырвался из ашхабадского пекла. Урал красив и величествен. Я дважды бывал в Свердловске, зимой и летом; проезжал на юг, к Златоусту, осенью, когда Урал особенно прекрасен. Зимой, конечно, будет прохладно, но я постараюсь до зимы побывать в Свердловске и привезти тебе теплую одежду и обувь. Попробуем что-нибудь переслать через университет, если поможет Савниченко. Посылаю справку о взносе за обучение. Письмо Алексееву передал в факультет, но мне сказали, что его зовут Владимир, а не Валентин, как ты пишешь. Алексеева призвали в армию, в тыл, но он заходит еще в университет.

Посылаю тебе книжечку рассказов. Скоро выйдет другая, более солидная, в издательстве «Сов. Писатель», там 16 рассказов, все, что написал за время войны.

Я провел месяц на Западном фронте. Видел много интересного. Ночью, недалеко от землянки, где я спал, начали рваться немецкие снаряды. Землянка дрожала, как при землетрясении…

Когда я пришел на батарею, командир познакомил меня с артиллеристами. Я попросил продемонстрировать их искусство. Командир подал команду, артиллеристы заняли свои места у пушки, и вдруг раздался выстрел, потом второй, третий… Я думал, что они устроят немую репетицию, но они решили показать все в натуре. Через три минуты с наблюдательного пункта командир батареи сообщил, что все три снаряда точно легли в немецкие траншеи. Таким образом и я «стрелял» в поганых фрицев из пушки…

Привет Григорию Исаковичу, передай ему книжку с моей подписью.

Мама целует тебя.

Отец».


Письмо Эвальда. Надпись на конверте:

«В.П. Ильенкову от сына. Прочти в Свердловске, когда откроешь чемодан и возьмешь там две «белостокские» тетради. Эвальд. Сухой Лог, 22 августа»

«Так вот. Я думал много и думаю над этой штукой. Ты, конечно, сразу заметишь в ней и смхематичные построения, и неправильное принципиально решение проблем и проч.

В отношении второго я думаю сейчас больше всего.

Вот кое-что из того, что я надумал:

  • Плохо показаны люди в 1-х картинах 1941 года. Студенты слишком индифферентны к войне; о ней даже не упоминают. Но это – потому, что меня больше тогда интересовало дальнейшее – в некотором роде автобиографическая часть.

А эти сцены я хотел обдумать после.

Я, когда начал эту штуку, оказался в новом для себя, очень затруднительном положении – вместить очень многое в малое. Ну, это ты и сам поймешь.

Здесь же кусочек, которого не хватает в линии Снежинки. Кусочек от него оторван на цигарку. Но главное осталось.

Все это получилось как-то неожиданно и сразу. Меня подтолкнул такой случай. Мучимый всякими думами, я бродил в саду кинотеатра в обычном для меня беспокойно нервном состоянии. И вот я увидел такую пару: здоровый седой мужчина бережно поддерживал женщину-калеку. Они о чем-то тихо разговаривали. Я невольно обратил на них внимание. Я там всегда с тоской смотрел на людей, которые были с семьей, с родными.

И сразу вдруг передо мной ясно встала вся та вещь, которую ты сейчас прочтешь. Я не досмотрел до конца фильм, пошел один по темным ашхабадским улицам и в голове у меня неслись все те мысли, образы, которые я вдруг возымел возможность изложить в том виде, о котором только иногда, с недоверием к самому себе, думал.

Пришел и ночью стал заносить в тетрадь кусочки из сюжета, которые сменялись у меня в голове с быстротой молнии. Так, в беспорядке, я и заносил их быстро в тетрадь. Так сидел часа 3 и быстро, беспрерывно, писал, писал.

На следующий день этот экстаз прошел, но бросить это я уже не мог. Так и довел до конца. Если бы ты был рядом, помогал мне, вышло бы, конечно, умнее и лучше. Хотя – верно, так и не показал бы я тебе, застеснялся бы…

Но теперь ты от меня далеко, и тебе будет интересно это читать, потому что эти строки – частица меня.

Ну, так. Я старался ничего не выдумывать. Все люди сценария (мне он кажется именно им) – живые люди, которых я хорошо знаю.

Дядя Снежинки – нечто вроде Ал. Ильича…

Ну и кое-что из моей жизни в октябре 1941 г. ты увидишь на этих страницах.

Порядок в тетрадях такой:

Начало в зеленой тетради: там я пытался писать начисто. Дальше – ищи в синей. Ну, в общем – найдешь.

В начале – начало фантастического сценария, который я когда-то писал в Переделкино. Ну – это глупость.

Ну, сам понимаешь, что в том трансе, в котором я писал, трудно было сделать что-нибудь более умное и законченное.

Прочти, ведь это весь я в этих строках.

Пиши мне».


Письмо Василия Павловича от 24 августа:

«Здравствуй, мой любимый!

Подъезжая к Свердловску, я прочитал твое закрытое письмо о тетрадях. С нетерпением ожидал я того момента, когда эти тетради будут в моих руках. Первым делом я дал телеграмму маме о том, что видел тебя здоровым, бодрым, довольным своей судьбой. Потом побрился, попутно узнал у парикмахера, что в одном магазине есть ремешки для часов. Я сел в трамвай и поехал. Купил коричневый ремешок с металлическими лапками, которые просто нужно чем-нибудь прижать на часах (щипцами напр.). Я пришлю их тебе вместе с пачкой табаку…

Потом поехал в МГУ, разыскал в столовой Каменского и Козаченко. Гурфункель уехала на торфоразработки, а семья ее переехала в новый корпус и мы сразу не могли установить, где чемодан твой. Решили, что ребята разыщут его, а я завтра в полдень приеду на машине и заберу. Козаченко обещал сводить на барахолку и купить зажигалку, а м.б. найдет и воротничок для тебя, чтобы все пришло с матерью Алексея Кушлева, а уж он тебя найдет или ты его отыщи. Она приедет до 30/VIII.

Ребята мне очень понравились – они в один голос жалуются на университет. руководство, которое забросило их, - кричат, постукивают на студентов кулаками… В общежитии, куда я заглянул, грязь несусветная! Какие-то лохмотья на логовищах, сооруженных у выставочных плакатов… Придется рассказать об этом в ЦК партии. Так вот прошел мой день. Сейчас сижу в гостинице и пишу. Мне снова вспоминается вечер, полынь и светлая полоска заката. И мне досадно, что я не достал сегодня твои тетради. Завтра буду читать непременно, и тотчас же поделюсь своими соображениями.

Мне кажется, что я обидно (для тебя) мало говорил на эти темы, что ты ждал от меня большего, а я ограничился лишь несколькими замечаниями по поводу рассказа «Прав или не прав?». Но нам было отведено так мало времени, чтобы говорить обо всем, что эта тема утонула в иных мыслях и чувствах. Я постараюсь развернуто поговорить в письме по поводу содержания тетрадей.

После войны мы развернем с тобой во всю нашу творческую лабораторию. Ты возвратишься обогащенный переживаниями войны, - только подумай, какая может быть интересная работа у нас! Если ты поедешь на фронт, то и я подъеду к тебе, чтобы вместе видеть все. В этом отношении у меня возможности безграничны.

Напиши, получил ли ты письмо на 4-х листках, написанное на ст. Купата (?) в ожидании поезда? То письмо будем считать под № 1.Это - № 2. В дальнейшем я все свои письма буду помечать очередным №, чтобы не терять связи между письмами…

Угости Каменского папиросой твоего изделия. Он ходит обтрепанный, как беспризорник, и я, глядя на него, представлял себе твою вчерашнюю жизнь.

Романенко не нашел. М.б. увижу завтра.

Ну, пока, мой родной!

Твой отец.

Свердловск, 24 августа 42 г.»