• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

Переделкино

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ НИКИТЫ РОЗАНОВА О ПЕРЕДЕЛКИНО

В писательском поселке Переделкино родители Эвальда Васильевича жили с войны и до конца 60-х годов. Василий Павлович умер в 67 году, но по правилам литфонда в то время вдове разрешалось прожить в казенном доме еще какое-то время.

Племянник Эвальда Васильевича Никита провел в переделкинском доме все детство. Его воспоминания позволяют воссоздать картины быта и семейных отношений Ильенковых. Эвальд Васильевич тоже любил этот дом и часто наведывался к «старикам» - и один, и с друзьями, и с семьей.


ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА: Поселок писателей «Переделкино», 22-й километр Минского шоссе (Ленинский р-н, Московской области) был организован в начале 1930-х годов по личному распоряжению М.Горького как вынужденный способ расширения площадей  существующего писательского дома творчества «Переделкино» Литературного фонда СССР.

Мой дедушка, Василий Павлович Ильенков, к началу 1930-х годов уже издал несколько книг, заболел туберкулезом, и, занимаясь журналистикой, успел чудом избежать  фатального полета на самолете «Максим Горький» и  поучаствовать в Финской войне, где   подорвался на мине и лишился   одного легкого. Жена Василия Павловича  была  сельской учительницей из многодетной семьи священника села Бессоново Дорогобужского уезда  Смоленской губернии - Елизавета Ильинична Зыкова,  моя бабушка. В 1920-е годы родились дети: сын Эвальд и дочь Аида (моя будущая мама). Нельзя не обратить внимания на странно звучащие для православного уха имена, выбранные Василием Павловичем для своих детей. Это был сильный с его стороны ход: родившись в семье церковнослужителя Павла Павловича Ильенкова, Василий был просто обречен на карьеру священника. Но после окончания 4 классов семинарии Василий Павлович уехал в г. Юрьев (Тарту) и поступил на блиставший в те годы филфак. Проучился год и был призван на фронт - шла Первая Мировая война. Революцию 1917 года принял с горячей убежденностью в ее благе и активно включился в  работу Губкома (губернского комитета) в Дорогобуже, был направлен на партучебу в Москву, стал писать рассказы о деревне, которые отметил М.Горький. Потом был Союз писателей, политработа на фронте, журналистика в Красной звезде, дружба с Борисом Полевым, Михаилом Пришвиным, Ильей Эренбургом. Понятно, что обнародование происхождения из семьи священника могло обрушить всю жизнь семьи. Религии был объявлен бой: имена детей заморские - лишь бы не из святцев, дома никаких церковных праздников, еще ни капли вина - только работа и благотворительность. Думается, что так аскетично жили разве что самые радикально настроенные протестанты: книги, иконы, фотографии предков-священников –  все раздали по родне (у дедушки было  четыре сестры и один брат), но большая часть семейного архива пошла в печь. В начале 50-х годов у Василия Павловича появились внуки: я, Никита, и моя двоюродная сестра Ленка, она же «Муха». В московской квартире стало слишком шумно, но, главное разыгрался дедов туберкулез, нужно было разъезжаться.  

 Так семья дедушки, а по сути три семьи, оказались собранными под одной крышей в доме писательского  поселка Переделкино, где Ильенковы были одними из первых дачников, поселившихся там еще во второй половине 1930-х годов на даче №2 по улице Серафимовича, что стояла через жиденький заборчик справа от  главного входа в здание Дома творчества ЛитФонда СССР.

 Затем, поскольку дом оказался совершенно не приспособлен к зимнему проживанию, в конце 1953 года или в начале 1954-го дедушка получил участок в самом конце поселка, по соседству с поселком «Литературной газеты», на улице Горького, 24, где в выстроенном им доме прожил  вплоть до своей кончины в 1967 году. С 1954 года до 1 класса школы (1959 год) в Переделкино счастливо и беззаботно прожил и я.


…Вот справа бесконечной лентой Мебиуса вьется высоченный зеленый забор первого маршала страны Буденного. Образ этого забора задает стиль всей сути тогдашнего переделкинского проживания, изолируя выдуманный советский быт успешно проживающего в отдельно взятом (обязательно отгороженном месте) гражданина СССР от реалий действительного советского быта. Хотя буденовский забор и сплошной, но со щелями, и если ехать, и при этом неотрывно смотреть на него днем, то происходит настоящее чудо, открыв которое я долгое время думал, что это лишь моя тайна и мое открытие: на скорости забор превращается в прозрачный(!) и сквозь него, будто на экране кинотеатра, проступают детали маршальского быта: видно, что там,  как в Парке культуры,  везде аккуратные дорожки, голубые елки и беленые бетонные вазы с цветами, а еще там живет и свободно разгуливает настоящий конь (!), который, помахивая хвостом, щиплет травку и анютины глазки. Ему дозволено все, ведь это конь легендарного  командарма, и оба они теперь на заслуженном отдыхе. Я это знаю, ведь на буденовской конюшне у бабушки Лизы работает знакомый дядя Миша, который пару раз за лето приходит выкашивать наш большой дачный участок, и всегда готов принять на проживание в конюшню корзину наших котят, которых регулярно приносит на голубятню наша беспутная кошка.

В обычные дни наш шофер Павел Петрович работает на санитарном фургоне в детском кардиологическом санатории «Переделкино», что расположен  возле пруда. Чуть дальше, справа, видны чугунные санаторные  ворота,  напротив которых через дорогу стоит фанерная палатка  «Продукты», в которую мы с бабушкой почти не ходим. Бабушка Лиза очень хозяйственная и запасливая, вдобавок она имеет предубеждение ко всем фабричным продуктам, прошедшим через посторонние руки (такие она называет «казенными»), еда должна быть своей, натуральной и традиционной. Например, из-за «казенной» природы майонеза за нашим столом его не бывает, не бывает также и всего, что предполагает его присутствие - салатов, а заодно и винегретов. И, например, печенье печется в чудо-печке, а вкуснейшее мороженное, как правило, взбивается и охлаждается в сугробе на улице.

Иногда, когда из-за мороза наша «Победа» бастует, а  запасы «казенного» хлеба кончаются, у нас печется даже белый хлеб. В результате такого натурального хозяйства у бабушки сформировался целый  отряд штатных и внештатных сотрудников и поставщиков, среди которых молочница Тося, ее муж мясник, поставщица свежих куриных яиц, сторожиха соседской адмиральской дачи – Аня, ее муж – истопник, который топит наш котел водяного отопления и отчего-то почти всегда возникает у нас неожиданно и поздно вечером, когда все расслабленно слушают патефон или читают у лампы, страшно гремит ведрами, возится в подвале-котельной и до заикания пугает мою деревенскую няню и наших домашних своим угольно-чумазым лицом и видом до невозможности истерзанного ватника.

У нас есть даже свой булочник Филиппов (вернее, оставшаяся с дореволюционных времен его московская  булочная-пекарня возле Чистых прудов с обсыпанным мукой погрузочным окошком-люком, через который загружаются деревянными лотками с горячим хлебом автофургоны). У нас в хозяйстве есть белоснежная наволочка, наполнять которую хлебом бабушка и отправляется в Москву каждую среду. Хлеб иных производителей у нас в доме не признается - только этот, под названием «булка французская», по ценнику «городская» стоимостью в 7 копеек, ослепительно белая на срезе и аппетитно аккуратненькая, зарумянившаяся сверху от смазавшего ее желтка и украшения продольной поджаристой бороздкой в виде аппетитно вывернувшегося разреза. Еще этот хлеб долго не черствеет и сохраняется в белом полотняном мешочке в буфете неделю, а то и две.  Заодно с булочной Филиппова бабушка посещает один из «своих» трех рынков: Дорогомиловский, Тишинский или Сетуньский, где у нее все продавцы знакомые, и все продукты за нашим столом, пожалуй, кроме соли и сахара – оттуда.


Но вот мы уже миновали и мостик через пруд, и санаторий почти приехали, как вдруг сзади раздается громкое и резкое кряканье спецсигнала, и через заднее окошко внутренность «Победы» заливает желто-лимонным светом мощной противотуманной фары-прожектора -  правительственная! Павел Петрович прижимает «Победу» к обочине, уступая дорогу ЗИСу-110 с  наглухо зашторенными окнами- это Патриарх Всея Руси Алексий Симанский. Он - наш сосед по Переделкино,  спешит в свою резиденцию. Потом, спустя годы, катаясь на велосипеде по поселку, я буду не раз  встречать этот его неповторимо величественный, цвета морской волны, автомобиль: через раздвинутые занавески окошка задней двери с опущенным стеклом мне виден пожилой дедушка с аккуратно подстриженной седой бородкой, я едва дышу, останавливаюсь и замираю с открытым ртом. Конечно же, я столбенею от несказанной красоты просто сказочного автомобиля. Перехватив мой дикий, полный нездоровой восторженности взгляд,  патриарх теплеет лицом и вскидывает правую руку, осеняя меня крестным знамением. Тогда, произрастая в семье воинствующих атеистов, я не мог знать, как мне несказанно везло – почти каждый день меня благословлял сам Патриарх всея Руси!


А вот справа и наши ворота с номером 24 по улице Горького. Забор у нас не сплошной, и оттого хорошо виден необычно вытянутый в длину домик веселенького желтого цвета с красно-коричневыми наличниками и двумя симметричными крылечками по концам фасада. Такой его вид объясняется тем, что он составлен из двух типовых щитовых сборных домиков - это прогрессивно, и напридумывали это мои продвинутые родители-архитекторы. Внутри тоже все по их проекту - встроенные  стенные шкафы с модернистски раздвижными дверцами - «форма должна следовать за функцией», – любит при случае повторять слова своего кумира тех лет архитектора Ле Корбюзье мой папа, который также собственноручно выложил в столовой камин, топку которого в знак неприятия чуждой заморской культуры бабушка Лиза забаррикадировала белоснежным символом отечественного послевоенного прогресса -   холодильником ЗИС-Москва. Еще во всех комнатах имеются неповторяющиеся затейливо-узорчатые потолки, орнамент которых из тонких реечек составляла мама. 

Как это было заведено  в рационально отлаженном помещичьем укладе русской деревни, наш загородный дом состоит из двух половин: левой – летней, с терраской, сейчас зимой закрытой глухими ставнями, и правой - зимней, отапливаемой котлом водяного отопления.

Участок у нас огромный, и дом стоит на вершине холма, окруженном еловым лесом и редкими, в два моих обхвата березами - в такой флоре за лето мы собираем на участке вдоль забора несколько ведер черных груздей и опят. На клумбе возле дома, под березой и кустиками розового шиповника, растут белые грибы, в одно и тоже время и одинакового размера и цвета. Меня водят смотреть, как они растут. Для наглядности рядом с каждым грибом  дедушка втыкает деревянную ложечку врача ухо-горло-носа, на палочке отмечены сантиметры, я ставлю напротив гриба скамеечку, которую под руководством своего прадедушки Ивана Ильича сделал сам и сижу долго-долго, стараясь заметить рост грибов…


Примерно раз в неделю, чаще всего по средам,  наш шофер Павел Петрович возит на «Победе»  моего дедушку, писателя Василия Павловича Ильенкова, в  Москву, на разные там совещания и заседания. Деда моего уважают особо и  вокруг него в Союзе писателей собралась даже целая секция молодых и начинающих писателей, среди них он отыскивает особенно одаренных, вычитывает и редактирует для печати их первые книжки под названием вроде «Торпедоносцы идут в атаку» или «Подвиг мичмана Кошубы» и т.п. После недавно закончившейся войны такая литература крайне популярна, и военные рассказы читаю и я.

Каждую среду, к вечеру, Василий Павлович привозит из Москвы очередные  рукописи (портфеля дедушка не признавал), а  запомнилась мне в этой связи обычная зеленая хозяйственная авоська с торчащими из ее ячеек углами конторских папок с тесемками и клеенчатых общих тетрадок. Василий Павлович за недели две все эти рукописи терпеливо вычитывал (исключительно после дневного сна, а своими сочинениями занимался с утра и до обеда), исчеркав написанное  характерными нежно васильковыми чернилами. В ближайшую среду отвозил рукописи в издательство - и я уже знал, что  в воскресенье у нас на даче будет гость -  начинающий писатель, чаще всего застенчивый, скромно одетый юноша, так и не произнесший от волнения ни единого слова. После этого  в специальном шкафу дедушкиной библиотеки вскоре могла появиться  очередная тонюсенькая, объемом в две школьные тетрадочки, книга из серии «Советский военный рассказ» с размашистой подписью под словами благодарности от автора.

Естественно, что в те годы писатели, в основном, получались из числа  военных и  фронтовиков (напомню, что мое детство  проходило в самом  начале 50-х годов, когда со времени  окончания Отечественный войны минуло менее десяти лет).

 На улицах встречалось множество разных трофейных и экзотических иностранных автомобилей, вид которых и занес в мое детское сознание  пожизненное и страстное увлечение  автомобилями. В Переделкино таких  автомобилей также хватало: дачи успешных советских писателей соседствовали с дачами высших чинов министерства обороны: по будням с утра, перед воротами многих дач, в ожидании своих пассажиров замирали монументальные аспидно-черные 110-е «ЗИСы» и пухнувшие от  важности «ЗИМы», а по выходным их сменяли образцы трофейной и заморской (в основном американской) автокрасотищи, принадлежащей писателям и военоначальникам или их гостям. Например, ярко запомнился сказочно нарядный Шевроле Бел Эйер года 1955-56-го  с (о, чудо!) маленьким сияющим самолетиком (!) по центру капота – это волшебство неожиданно возникло  на площадке перед воротами дачи нашего соседа - Главкома ВМФ.  Выйдя за наши ворота и в очередной раз остолбенев, я мысленно сравнивал с Шевроле нашу бокастую бело-коричневую, «Победу» - ее облик, конечно же, от такого сравнения  проигрывал, но «Победу» от этого меньше любить я не стал и по-прежнему проводил дни в гараже и в ее компании.


Наши гости,  среди которых особенно врезались в память образы: бесшабашно красивого и смешливого однокурсника по МГУ моего дяди Эвальда, будущего философа Александра Зиновьева; другого приятеля дяди Вадика, похожего на кучерявого черного барашка, одного из первых отечественных невозвращенцев Бориса Шрагина; и только что просиявшиего в фильме «Человек-амфибия» актера Михаила Козакова; и портретиста, преподавателя живописи из Суриковского училища - Ивана Ивановича Орлова; мистически похожего на императора Павла I  дирижера Бориса Иванова, который был славен тем, что знал все партитуры на память и управлялся с оркестром, не заглядывая в ноты.

Все они, как и подопечные моего деда, начинающие литераторы, приезжали в Переделкино на электричке,  то есть в строго обозначенное расписанием поездов время. Это обстоятельство пожизненно приучило меня к порядку и расписанию дня, как никакой педагог: подъем в 7. 45. Завтрак - в 9. 00, обед - в 14. 00, затем «тихий час» до ритуального пяти часового чая за самоваром… Именно в пять часов гости и появлялись: пять раз кукукнут ходики в столовой, и вот он - миг моего блаженства: дразняще оттаивающий в центре стола восхитительный торт-мороженое, украшенный чайными розами из крема с запрятанными в двойное дно упаковочной картонки кусочками парящего белым дымом сухого льда. Его привез кто-то из гостей и сейчас он о чем-то спорит с Василием Павловичем в его кабинете. Мне могло повезти и больше, и тогда в кухне, в середине зимы, на блюде возникало уж  абсолютнейшее чудо:  горка свежезамороженных слив. Почему-то в те годы  в качестве редакторского «гонорара» Василия Павловича чаще всего выступали именно они, огромные и неправдоподобные, дымчато-сизые шары, пару которых, если вовремя подсуетиться, то украдкой от бабушки можно было успеть сгрызть – так, мерзло ледяными и не растаявшими. И поверьте, уж это была абсолютнейшая вершина  счастья. На худой конец, в задний  карман моих штанов от будущего поэта или прозаика  перемещалась плитка шоколада «Гвардейский» или пара потерявших свою товарную форму слипшихся  конфетин «Кара Кум» с нарисованными на обертке, на фоне желтого песка,  верблюдами и грузовиком.

 Время было послевоенное, и нередко вместо сладостей мне дарили ставшие ненужными погоны, медные пуговицы со звездами  или воинские  нашивки с эмблемами различных родов войск. Крылышки со звездой и пропеллером - это авиация – от дяди Саши Зиновьева, перекрещенные пушечки - артиллерия – от Эвальда, маленький золотистый танк – от сына писателя А. Серафимовича, грузовик или змеюка, обвившаяся вокруг чаши – от друга семьи, военного врача Козловского,  -  все они так и просились привинтиться на воротничок моей рубашки или пальто, став знаками отличия моей вольности и свободы.


После ужина слушали патефон, а если было электричество, то дедушка включал проигрыватель «Нева» и ставил пластинки с классической музыкой. Всю зиму я засыпал под 5 симфонию Бетховена или пьесы Моцарта, а когда на выходные приезжал мамин брат  Эвальд, то приходилось ворочаться под Вагнера и Шостаковича.


На нашем участке свободно размещались, помимо восьми комнатного дома, сторожка (гостевой домик из бревен) с мансардой, гараж, голубятня-сарай - он же папина  скульптурная мастерская, летняя кухня-прачечная, два колодца, нижний огород, где буйно пробиваясь сквозь лебеду зеленел бабушкин любимый укроп, что в невообразимых количествах перетирался с крупной солью и заполнял все имеющиеся в доме баночки, прикрытые кусочком марли с черной аптекарской резиночкой на горлышке - это на зиму.

Еще бабушка была знаменита своей плантацией клубники, особого «русского» сорта, разместившейся на площади, я думаю,  соток  в 5-6 перед домом, на единственно открытом солнцу месте. Тут стоит отметить, что при всей своей врожденной любви к природе, Василий Павлович активно не принимал нашего леса, и уже потом я понял, что елки и березы мешали воплощению его мечты: иметь яблоневый сад. На территории дач самовольная вырубка деревьев была строжайше запрещена, более того, несколько раз помню проверку коменданта городка писателей и перепись деревьев. Я подозреваю, что и строительство сторожки дед затеял исключительно в целях прореживания лесной чащи. В результате удалось посадить одну антоновку, на которую я все лето бегал смотреть, чтобы не проглядеть зарождение яблок, но тщетно  - она даже не цвела!


Низкая плотность заселения «Переделкино» тех лет позволяла папе с дедушкой брать ружья, открывать лесную калитку, ведущую к станции Мичуринец, затем проходило минут 20, раздавалось пиф-паф, означавшее,  что  к  ужину  будет нашпигованный  укропом и  морковкой заяц …

Но прошло года два и окрестности заселились очень быстро и  плотно: по воскресеньям в Переделкино, как в парк, приезжали погулять из Москвы целые семьи и компании: из узнаваемых людей мне несколько раз встречался артист Аркадий Райкин, а несколько позже - молодые писатели и поэты-шестидесятники: Аксенов, Евтушенко и Роберт Рождественский (все они позже получили здесь дачи).

Писателей становится больше и больше, нас уплотняют: пару раз уже на моей памяти дедушка отдавал часть своего участка в пользу  очередных новых  соседей, в результате чего  наш забор переносили ближе к дому. Мы потеряли плантацию черных груздей и вторые «нижние» въездные ворота, через которые завозились чернозем и навоз для огорода, мрамор для папиных скульптур.

Так, за счет нашей территории была обустроена адмиральская дача главкома ВМС вице-адмирала Кузнецова (затем Горшкова или наоборот) и  длиннющая подъездная асфальтированная дорога под горку (мечта любого юного велосипедиста) к стоящей в глубине леса даче писателя С.Смирнова (впоследствии дача секретаря Союза Писателей СССР Воронкова,  за которым каждое утро приезжала  унылая черная Волга с вечно спящим в ней водителем, отчего-то одетым, под цвет автомобиля, во все черное).


В конце лета 1959 года произошла важнейшая перемена в моей Переделкинской жизни: меня вместе с моей няней Еленой Куксеевной перевезли в Москву на постоянное место жительства, как говорили родители, чтобы подготовить к школьному коллективу. Мы  поселились в квартире   по проезду Художественного театра дом № 2, где в двух комнатах жил мамин брат Эвальд с женой тетей Олей и дочкой Ленкой по прозвищу «Муха», а в двух - мы с папой, мамой и няней Леной.


До 8 лет из Москвы никуда дальше Переделкино и Звенигорода я не выезжал. Каково же было мне еще зимой услышать, что на лето папа и мама собираются вывезти меня  в Коктебель, к морю. Родители собирались продержать меня на море целых два месяца. Время было небогатое, и море оставалось практически недоступной роскошью. Ради поездки родители пошли на жертвы. Для начала еще зимой и папа, и мама стали откладывать деньги на будущую поездку, а мама даже перестала обедать на работе в Моспроектовской столовке,  обходясь принесёнными из дома бутербродами и термосом с кофе. Внёс вклад и папа, выигравший первую премию конкурса на памятник архитектору Щусеву. 

…Приехавший из Москвы дядя Вадик встретил на коктебельском базаре своего друга по Университету – Валентина Ивановича Коровикова, который работал корреспондентом газеты «Правда» и успел объехать кучу стран и всю Африку. Он-то и не давал нам залеживаться на берегу моря и таскал нас то в горы, то в экспедиции за коктебельскими камушками. Камушки, конечно, были не столько драгоценные, сколько поделочные: красная яшма, медовый сердолик, розовые и пестрые агаты с витиеватыми рисунками, зеленые яшмы с пестрыми пятнами - все это годилось для маминых самодельных украшений (их она по возвращению в Москву еще долгие годы мастерила сама в студии своего друга детства  – художника - стеклодува  Мити Шушканова). Короче говоря, было ужасно здорово и интересно, только вот жаль, что лето я проводил без моей сестры Мухи, которую на все лето отправили к Бакинской бабушке Рагиме, тоже на море, правда, не Чёрное, а Каспийское. А так было бы здорово целыми днями и ночами беситься  в Коктебеле, на пляже, пугать родителей, зарывшись по подбородок в песок,  чтобы торчала одна намазанная чёрной вулканической грязью голова в панамке или швыряться медузами, ловить в резиновую шапочку крабов или сбегать от присмотра, чтобы  понюхать пеньковый канат, сидя на деревянном пирсе Коктебеля, наблюдая как носится на подводных крыльях удивительный катер, у которого внутри лодочного корпуса все детали взяты от машины Волга, мотор, сиденья и  даже руль, и антенна наверху лобового стекла, все, как у нашей Переделкинской машины.

В один из дней нашего праздного лежания под одеяльным навесом, Коровиков задумчиво погладил свою шкиперскую бородку и лениво произнес: «Слышь, Едвальд ( с ударением на а), а вы знаете с Женькой, что до знаменитого на весь мир завода шампанских вин «Новый Свет», от этого места, где мы совершенно бесполезно убиваем время, каких-то часов 5-6 неспешного ходу? Когда выходить и сколько бутылок мы сможем оттуда принести за одну ходку – вот главный вопрос диамата, на который мы должны дать ответ».

- Сегодня вечером, – выпалил дядя Вадик, а все остальные, включая меня, дружно закивали головами.

- Сегодня уже поздно, выходим по утреннему холодку, – на полном серьёзе заявил Коровиков и пошел одалживать рюкзаки у знакомых.

 Идти предстояло через гряду заснувшего вулкана Кара-Даг и мимо пика Чёртов палец, естественно,  все время в гору километров 7-8. Выдав цель экспедиции за познавательно- экскурсионную, мы заручились поддержкой мамы, которая, услышав про шампанское, надела своё лучшее белое платье с голубыми васильками и чудесные итальянские босоножки – предмет зависти всей московской улицы Горького, а теперь ещё и Коктебеля. На следующее утро мы  начали свое восхождение на гору. С утра небо затянулось небольшими тучками, которые прикрывали нас от палящего солнца, поэтому  до подножия горы Чёртов палец мы добрались часов за пять-шесть. Присев у какого-то грота, мы некоторое время любовались парящими над головами орлами и белевшими под ногами строениями Биостанции.

«Ну, оттуда до Нового Света рукой подать», - уверенно произнес Коровиков и, глядя на наши рюкзаки,   зашевелил губами, явно подсчитывая, сколько бутылок шампанского мы сможем донести до дома. Сладостные подсчеты были прерваны огромной дождевой каплей, упавшей на нос бывалого путешественника. Через мгновенье дождь уже шел стеной, а по дороге, по которой мы только что шли, кипящим потоком ползла жидкая глина вперемешку с камнями и ветками.

«Сель…  нужно немного переждать, а потом срочно спускаться домой, в Коктебель», - сказал вмиг посерьезневший Валентин Иванович и первым шагнул в бурлящую грязь.  За ним попрыгали в селевой поток и мы, включая и маму в белых итальянских босоножках. Спускаться было бы куда как быстрее, если бы не разорвавшиеся босоножки: оторвались оба ремешка и правый каблук. Мама озорно стряхнула остатки дольче виты со своих ног и зашагала босиком. Какое- то время босоножки плыли за нами и даже иногда обгоняли идущих впереди нас дядю Вадика и Коровикова. Добрались мы до дома уже затемно. Мы все промокли и, чтобы я не заболел, меня растерли махровым полотенцем и дали глоток сладкого кагора.

Заснули мы сразу, без обязательного в другие дни папиного чтения вслух Евгения Онегина. Шампанское  Новый Свет папа купил в деревенской палатке, и мы устроили проводы дяди Вадика и Коровикова.