• Рукописи2
  • Рукописи
  • Институт
  • Эвальд на площади
  • Эвальд кабинет
  • Эвальд

Из переписки В.П. Ильенкова с литераторами

Дневниковые записи и письма В.П. Ильенкова и к нему

(по материалам публикации к 90-летию со дня рождения в «Литературной России», № 13 (1261) от 27 марта 1987 г.)

 

Почти 20 лет В.П. Ильенков работал в журнале №»Октябрь», был прекрасным редактором. Через его руки прошли «Тихий Дон» М.А. Шолохова, эпопея С.А. Сергеева-Ценского «Севастопольская страда» и многое другое.

Посьмо М. Шолохова Ильенкову (16 июля 1932 г.):

«Дорогой Ильенков» До сих пор я не получил 5 № «Октября», узнай, посылали ли мне его? Одну сохранившуюся квитанцию на последний второй отрывок передал почте, обещали разыскать оба пакета. Пожалуйста, подтверди т-мой получение этого отрывка. Теперь я буду посылать спешной – так, пожалуй, надежнее…

Очень прошу ничего не выбрасывать, даже по мелочам. И еще: напиши по поводу последних двух отрывков. Вообще, т. редактор, хреново вы поддерживаете связь со мной, я – в обиде.

Мучают меня всяческие поездки, не дают работать, зол я и «истерзан душевно» …Лето пропало! А тут вы с Федором молчите, и кроме телеграмм от вас не дождешься, видимо, ни одного слова дружбы. И не совестно?

Пишу из Вешенской. В случае, если уеду – мне перешлют…

Как ты? Как работа? «Жизня» молодая?

Привет Феде. Жму руку.

М. Шолохов».

Письмо В.П. Ильенкова Ф.И. Панферову (18.09.32):

Дорогой Федя!

Приехал Шолохов и мне пришлось вести с ним длительный и подробный разговор. Беседовали два дня часа по три. Перелистывал страницу за страницей, пытаясь найти общий язык. …Со мной он беседовал мирно и хорошо, и остался очень доволен беседой. Просил держать с ним связь, переписку и т.д. Говорили хорошо, и с его стороны я видел желание исправить отдельные места, желание искреннее. Я взял такую тактику: по страницам пытался указать ему отдельные места и советовал, как их исправить – он почти со всем согласился…»

Письмо А.С. Серафимовича (25.08.32, Усть-Медведенская):

«Дорогой Василий Павлович. Очень я четырехугольный человек – пока повернешься, глядь, время-то ушло: ведь давным-давно собирался Вам написать и вот только посылаю (одно написал, да потерял).

Тут: Дон, как стекло. В нем опрокинутая высокая белая гора стеной с самого берега. А за Доном леса. А из-за густых лесов выходят стаи облаков, и из-за них, огнем горя, выходит красная заря. Блестят кресты мои… (из моего стихотворения) то есть теперь не монастырь, а детская колония беспризорников. Человек 100. Бледные, худые, плохо едят. Таскают у колхозников кур, гусей, уток. А по Дону песчаные косы. Ну до чего же хорошо – не вылезал бы из воды. В степи таскаюсь – воздух! Арбузы, дыни, виноград, ежевика – эх, кабы Москва сидела бы тут.

Страшно любопытно идет тут партийная и советская работа. Кабы я, как писатель, не вышептался, не оторвался бы, пока не нарисовал бы.

А у Вас как? Был я 3 дня в Москве, зашел к Вам, позвонил, ни голоса, ни послушания – на даче?

Когда Ваша книга выходит? Как с Шолоховым? Дал окончание?

Напишите, что нового в литературном мире? Пишите. Крепко жму руку.

А. Серафимович».


В.П. Ильенков Серафимовичу:

«Дорогой Александр Серафимович!

Сегодня переехал с дачи в Москву, сижу первый день в «нормальной» обстановке и пишу Вам ответ на письмо, полученное вчера.

Я был в полной уверенности, что Вы путешествуете за границей, что немецкие профессора уже ликвидируют малярию, что Вы являетесь свидетелем интересных событий, - и завидовал Вам. И вдруг: Усть-Медведица! Не выдержало Ваше степное сердце, потащило на родину, к Дону, о котором Вы так увлекательно рассказывали нам. Чем же это объяснить, дорогой Александр Серафимович, что человека неудержимо тянет к истокам жизни своей? Почему всегда приходит волнение, когда подъезжаешь к родным местам? Вероятно, потому, что в нашей бурно-клокочущей жизни не остается времени для себя – все отдаешь окружающему миру, как солнце отдает свою теплоту в пространство. И вот выпадает редкий случай: ты можешь спокойно сидеть в «Усть-Медвежьем» углу и наслаждаться природой, и видеть с откоса реки не только прекрасный восход, но и весь прекрасный, неповторимый путь жизни своей. Хорошо! И чувствовать, как вместе с загаром приходит неудержимое желание писать и написать что-либо такое сильное, большое, неслыханное.

Мечтаю вместе с Вами и уверен, что вы не только любуетесь Доном, но и пишете и скоро порадуете нашу советскую литературу новой книгой. Это главное. Что сказать о себе? Я провел лето тихо. Сидел в Барвихе и периодически приезжал в «Октябрь». Сделал за это время две поездки… Видел много интересного. Летом ничего не писал. Хожу и думаю о второй книге, которая меня просто страшит. Хочется написать что-то хорошее, чувствую, что написанное в первой книге – плохо, а подступиться ко второй – смелости нет. Прихожу к мысли, что мы, молодежь – пишем плохо о прежней нашей эпохе. Какие-то новые слова должны зазвучать! Какая-то свежая, смелая мысль должна зажечь наши страницы!.. Ваш ВИ».

Из дневника:

«Вот уже несколько месяцев не прикасаюсь к рукописи. Перевернул несколько страниц – отбирал отрывок для чтения на вечере – и все не нравится, кажется мелким и плоским… Между прочим, очень хорошо проверять написанное именно таким образом: нужно представить себе, что ты должен прочитать какой-то отрывок из книги перед большой и внимательной аудиторией. И вот начинаешь выбирать, конечно, самое лучшее из книги, самое интересное, - смотришь одну главу – слишком много разговоров, вторую – тускло, третью – вяло разворачивается действие…

Оказывается, чтобы лучше писать, нужно прежде всего приучить себя к жестокости по отношению к тому, что написано тобой вчера. Если вчерашнее кажется тебе прекрасным – ты не способен дать лучшее, - вчерашнее владеет тобой, а не ты им владеешь. Оно связывает тебя, не пускает, тормозит… Это не значит, что работа проделана впустую, - нет! Она была лишь толчком для углубленной работы над материалом и образами произведения».

Письмо Ф.И Панферову (о романе «Бруски»):

«…Прочитал твое восьмое звено. Как и все предыдущие – хорошо. Мои пожелания сводятся к следующему:

а) Рассказ о хищениях в колхозе (просверленный амбар) заменить показом, введя кого-нибудь из своих героев (м.б. «ангелочков») конкретным носителем этого зла.

б) То же о колхознике-лошеведе, который был поставлен не по своей специальности, - нужно не рассказывать через кого-то, а показать как штрих из жизни колхоза «Бруски». Это будет доходить ярче и глубже.

в) Несколько длинноваты рассуждения Богданова о марксизме и крестьянстве, - они суховаты к тому же.

г) Лемма ты очень быстро развенчиваешь, очень быстро он катится вниз, - это не совсем убедительно, - все же между Леммом и Степ. Огневым есть разница. Он д. б. дан тоньше и сложнее.

д) Кое-где не обязательны объяснения фактов, приводимых тобой, напр., когда ты показываешь восторг лесных людей перед телеграфным столбом и «кошками». Вслед за этим идет объяснение. Зачем это. Излишне разжевывается все.

е) На стр. 37 ты пишешь: «поднимаются миллионы». Поднимаются – значит восстают. Ты же хочешь показать сопротивление пассивное. «Поднимаются миллионы» звучит как восстание мужицких миллионов по всей стране – политически это нехорошо и неверно.

Ну вот пока и все».

Письмо К.А. Федину (23 июня 1943 г.):

«На вечере у Ф.В. Гладкова мы сидели далеко друг от друга и на этом расстоянии обменялись лишь двумя-тремя фразами. Потом Вы ушли к себе, сказав мне:

- а Вы не уходите, пока я не вернусь.

Вы принесли мне свою книгу «Горький среди нас» с неожиданно теплой и ласковой надписью. Я возвращался домой с этим подарком, неся в душе своей какое-то очень хорошее чувство, назвать которое я не могу и сейчас, чтобы не обеднить его обычными словами.

Да, подарок Ваш был для меня неожиданным и поэтому особенно дорог. Я, как и многие из нас, литераторов, а может быть, все – одинок. Литературно. Думается мне, что это – печальная особенность нашей профессии. Мы лишены чувства содружества. Мы, как мужики-хуторяне, заняты работой на своем «отрубе», тщательно огородив его колючей изгородью одиночества. И хотя деревянные изгороди наших деревень рухнули, отжив свой век, а мужики работают на общем широком поле, мы, литераторы, продолжаем жить в старом веке взаимной отчужденности. Очень правильны горькие Ваши слова:

- Любить работу ближнего становится утраченным искусством…

Представьте же мою радость, Константин Александрович, когда я вдруг увидел надпись Вашу на книге. Подарок Ваш дорог мне вдвойне, потому что это – книга о Горьком. Я с наслаждением прочитал ее. Она заставила меня вновь и вновь пережить страшные и радостные минуты моей единственной встречи с Алексеем Максимовичем, - счастье моей литературной юности. Сердечное спасибо Вам, Константин Александрович!»